Удивляться было чему. Мы прекрасно видели "жигуленок" седьмой модели нашего коллеги. А сейчас мы любовались блестящим черным цветом BMW седьмой модели, пусть не совсем нового, но в прекрасном состоянии.

Как бы то ни было, но сумма доплаты наводила на мысль, что в BMW есть какой-то секрет. Насчет секретов автомобилистов я рассказывать не буду: очень многие знают анекдоты всех времен и народов, и стоит кому-то только открыть рот, как все кричат хором: "Знаем, знаем, этот анекдот появился в 1812 году: "...и дальше она подходит к поручику Ржевскому и бьет его по физиономии. Поручик, анекдот ! 123 неприличный, особенно в отношении женщин, ха-ха-ха".

В том, что в BMW есть секрет, а вернее страшное проклятие, мы убедились в показных проездах на машине.

Что такое BMW, надеюсь не надо объяснять никому. Это вполне доступный пример того, что у немцев руки растут оттуда, откуда надо не в пример некоторым другим автомобилестроителям иностранных марок. Как я их тонко поддел, а?

Но суть не в этом. Только мы отъехали от конторы, как бортовой компьютер просигнализировал, что уровень масла достаточный, но надо за ним следить. Четыре пары глаз уставились в приборную доску. Десять минут, пятнадцать минут — полет нормальный. Выбрались за город на трассу. Давай, Митя, жми на газ. Митя нажал, машина остановилась и механический голос произнес:

— В вашей машине закончилось горючее, пожалуйста, произведите заправку.

...

То, что обозначено точками, понятно только искушенным, и не переводится ни на какие другие языки мира, а иностранцы всегда удивляются тому, что у русских так много родственников и любовных связей во всех странах.

Хорошо, что нас было четыре человека. Мы бодро прокатили машину четыре километра по обочине к заправке.

— Мужик, забацай литров двадцать, а мы немного перекурим, пока не взорвались, — сказали мы в окошко.

"Мужик", которым была миловидная девушка лет ...ти с лишком отсчитала нам сдачу и голосом бензозаправщиц произнесла:

— Номер четвертый, включаю.

На нас из бака сразу брызнул бензин, и мы снова сказали (см. выше).

Бак был практически полный. Чуть не полчаса ушло на то, чтобы вернуть деньги за незакачанный бензин, а счастливый обладатель BMW выглядел беззащитным ягненком перед тремя голодными волками.

Все, с нас хватит экспериментов, срочно на работу, благо обеденный перерыв давно закончился, а позвонить как на грех неоткуда. Мы были не в той категории работников, которым выдают мобильные телефоны, чтобы ночью поинтересоваться:

— Ну, что, подлец, спокойно спишь?

Сигнал пожарной тревоги в двигателе бросил BMW к обочине. Мы люди бывалые, поэтому сидевший на переднем сиденье коллега начал откурочивать порошковый огнетушитель от отечественного крепления, двое других коллег стали рыться в багажнике, чтобы найти какую-нибудь кошму и накрыть ею горящий двигатель. Третий стоял у двигательного отсека и курил:

— Чего вы дергаетесь, никакого дыма, кроме как от моей сигареты, нет. Да и не пахнет ничем.

Действительно: ни дыма, ни пламени. Молча сели в машину и поехали.

Минуты две все было нормально, пока, наконец, Виктор Иванович, самый опытный и, естественно, самый осторожный, не закричал:

— Куда гонишь, в могилу захотел?

Глянули, а на спидометре 145 км/час! Немые протесты водителя были проигнорированы. Пять рук повернули руль, а шестая рука выключила зажигание. Стрелка спидометра опустилась на ноль.

Виктор Иванович вышел из машины и сказал:

— Как хотите, мужики, а я жить хочу. Пойду на работу пешком. Идет? Кто со мной?

И пошел потихоньку в сторону работы. Пусть успокоится, не каждый день такие стрессы бывают.

Открыли мы капот у этого BMW. Все в порядке, все блестит — хозяин перед продажей помыл с мыльным порошком. Все включается, все работает. Поехали — сразу заклинило тормоза. Кое-как сняли защитные приспособления с тормозных барабанов. Все в порядке. Снова завели — тормоза работают как часы.

И тут нас всех осенило:

— А помните, в прошлом месяце у нас компьютеры глючило? Проверили и нашли вирус. Давайте-ка поедем к одному знакомому, он компьютеры всякие чинит, может и с этим справится?

Нашли мы этого парня. На работу все равно добрались бы к окончанию рабочего дня, поэтому семь бед — один ответ.

Парнишка оказался грамотный. Одним взглядом определил, в какой коробочке этот немецкенький компьютер находится. Потом оказалось, что компьютер не немецкенький, а японскенький. Одно это успокоило, что не все у немцев в порядке.

Коробочку он открыл, а там таракан сидит. По размеру нет таких дырок, в которые бы он мог пролезть. Значит, по малолетству, в несознательном возрасте в коробочку пролез. Проводками разными питался, разрядами электрическими запивал, сигналы подавал человекам разумным — здесь, мол, я, откройте коробочку, освободите тварь Божью!

Вот вам и вирус. А еще говорят, что тараканы ничего не соображают. А я было обрадовался, что уже третий день события развиваются день за днем.

Глава 18

Я проснулся с первыми петухами. Я был большой и звали меня Герасим. В плечах косая сажень. И росту косая сажень. И глаза у меня были с косинкой. Многие принимали это за хитринку. Это их дело. Кто, как хочет, так и принимает.

Я был не старый, но лет мне было больше двадцати. Когда я родился, никто не помнил. Помнили, что в грядках с капустой нашли. Видать, мать за капустой пришла, да разрешилась на огороде, а как увидела сторожей, так и сбёгла. Капусту не бросишь, пришлось дитя оставить. А дитя своим признать все равно, что себя в тюрьму посадить за воровство. Уж лучше честною до конца быть. И ребенок, значит, тоже от честных родителей будет.

Воспитывали меня всей деревней, кто как мог. Кто хворостиной, кто дубиной, а кто и матерным словом мальца приободрит.

Я внимательно слушал своих воспитателей, потом что-то шептал губами и уходил. Некоторые мужики в шевелении губ различали слова: "Спасибо за учебу, добрые дяденьки", а вот другие различали совсем иное, типа: "Пошли вы все, козлы драные". И каждый считал себя правым. Иногда выяснение отношений доходило до того, что спорящие стороны выхватывали колья из плетней и подкрепляли свои аргументы по незащищенным частям спорящего тела. Истины никто установить не смог и поэтому вся деревня разделилась на правых — "Спасибо за учебу, добрые дяденьки" и на левых — "Пошли вы все, козлы драные".

Когда я подрос, то силу заимел немереную и воспитателям своим рылы-то и поначистил, отчего все поняли, что я совсем не глухой, а только немой. Если мне что-то было нужно, то я указывал на это пальцем и так же пальцем показывал: ко мне. Как какую девку пальцем поманю, так та за мной как завороженная идет. И стали в деревне нашей у нормальных родителей дети рождаться задумчивые и молчаливые. С чего это, никто не знает, видать, я колдовство какое знал.

Так как я был ничей, то и документ мне такой же выправили, что я ничей, а значит — человек свободный.

Пошел я наниматься на работу в сторожа в усадьбу поручика артиллерии в отставке Сидорова-четвертого. Сам-то Сидоров-четвертый давно помер, но название усадьбы осталось за ним. Не дай Бог название поменять. Еще позабудут о нем и из списков вычеркнут. И получится, что ты есть, а тебя вообще нет. Вот он помер, хозяин-то, его нет, а по бумагам он есть. То, что он есть, это и дворня знала, потому что хозяйка каждый год залетала по женскому делу. Видать дух хозяина по ночам к ней приходил. Специально лекарь из города приезжал, чтобы духа выгонять. Но, то ли лекарства были плохие, то ли лекарь был никудышный, а хозяйка на следующий год снова залетела.

Как сторожем-дворником в усадьбе стал я, так барыня-то и залетать перестала. Знал я одно средство, от которого старший приказчик Петька стал жаловаться на боли в пояснице и прихрамывать на левую ногу, а потом вообще был отправлен простым приказчиком в городскую лавку торговать кружевами из Парижу, которые наши девки на коклюшках плели.

Так вот со мной и начали случаться интересные случаи, которые легли в основу летописи деревни Сидоровки как самый наиважнейший элемент всего исторического повествования.

Людям сурьезным и детишкам малым такое слушать не надобно: не так могут понять, а отсутствие юмора — это сродни импотенции, которую ни голой натурой, ни лекарствами заморскими не вылечишь.

Сначала появился щеночек. Щеночек был такой маленький-маленький и пищал так жалобно, что заплакали все бабы, а мужики, которых не прошибет жалостью никакой сирота Казанский, захлюпали носами и пошли по домам, почесывая затылки и думая, что не было у меня забот, так завел себе кобеля.

Я держал щеночка в картузе, смотрел на него умильными глазами и бормотал что-то типа: ну-ну, поглядим мол. Так и прилипла к щенку кличка Ну-Ну.

Щеночек рос не по дням, а по часам и скоро оказался великолепной кавказской овчаркой, здоровой и подчиняющейся только хозяину. Я командовал ею одним пальцем: палец вверх — собака сидит, палец вниз — лежит, поманю пальцем — бежит к хозяину, погрожу пальцем — гавкает. А уж если я куда-то пальцем покажу, то Ну-Ну бежит как вихрь в том направлении, хватая всех, кто подвернулся по пути или кто является ему неизвестным, как пастух сгонял всех в кучу и подгонял ее ко мне. Потом я уже пальцем показывал, кому идти к барыне, кому идти на конюшню, а кому в пешеходную прогулку с эротическим уклоном.

Все боялись, когда я один выходил во двор. Это значит, что Ну-Ну где-то притаился и как только Герасим уйдет, то он наведет на дворе свои порядки. И тогда всем приходилось хором кричать: "Ге-ра-сим!!!", чтобы я вышел на улицу и приструнил собаку, дозволив дворовым ходить по всем хозяйственным надобностям.

А однажды барыня вышла во двор, чтобы посмотреть, как, где и что делается. Ну-Ну, будучи в затруднении определить, кто же это такая, если даже я ей кланяюсь, тихонько подошел сзади и неожиданно гавкнул, отчего у барыни случился спазм мочевого пузыря. Спазм этот стал повторяться, как только барыня увидит собаку или услышит ее голос. Тогда барыня вызвала меня и сказала, чтобы я убрал собаку. Я потупил голову и промычал что-то типа: "Будет сделано, матушка-барыня", а присутствовавшая при этом ключница все говорила, что по губам поняла, как я сказал: "Все зло идет от б*ядей" и потом все клялась мне, что она к решению матушки никакого отношения не имеет.

Я вышел на улицу, подозвал к себе собаку и сунул ей под нос свой огромный кулачище. До чего же умный пес, сразу хвост поджал, престал вообще гавкать и спрятался под крыльцом будочки, иногда выглядывая оттуда и мотая головой, обещая всем: "Ну-Ну, погодите. Вот все уляжется, я вам покажу кузькину мать". В усадьбе снова наладилась прежняя жизнь.

Дня через два барыня спросила меня, что я сделал с собакой. Я опять что-то промычал типа: "Задолбали вы меня со своей собакой". Барыня вся побледнела, заплакала и запричитала:

— Что же ты, душегуб, наделал? Зачем ты тварь Божью утопил в пруду? Ведь душа ее неприкаянная будет являться по ночам, и мстить всему моему роду. И все из-за тебя, скотина ты непонятливая.

Я снова промычал типа: "Задолбали вы меня со своей собакой" и вышел из покоев на улицу. Выйдя на средину двора, я махнул рукой так, что вся дворня поняла: собаке вышла амнистия и начала ходить в хозяйственные помещения вдоль стенок и перебежками.

Ну-Ну вышел из-под крыльца, сыто потянулся и пошел осматривать свои владения.

В этот день барыня весь вечер провела в моленье в отведенном для этого уголке, воздавая благодарности Богу за то, что он вложил в мою душу доброту и благородство, умение хранить все барские тайны и ласковое обхождение.

А тут я обратился письменно барыне-матушке с просьбой разрешить мне у забора поставить будочку дворницкую, где можно держать инвентарь разный и мне от дел хозяйственных отдохнуть.

И барыня разрешила.

Так вырос у забора одноэтажный особнячок с теплым туалетом на две персоны, банькой, небольшой спаленкой и горничкой с обязательным иконостасом в красном углу. Одну икону пожертвовала барыня.

Обряд освящения совершал священник сельской церкви отец Владимир, который недолюбливал меня за то, что девки стали меньше виться около церкви, чтобы полюбоваться на стать и его красивую бородку. Некоторым бойким девицам батюшка разрешал полюбоваться своими прелестями вблизи, внушая заповеди о смиренности жен, и помогая девкам потом удачно выйти замуж.

В горнице отец Владимир осенил себя широким крестом, обрызгал углы святой водой, что-то скороговоркой говоря на старославянском языке. Вроде бы и понятный язык, а о чем конкретно говорится, не понятно. Так же и в наших храмах, и поют красиво, и читают скороговоркой, вроде бы и понимаешь, о чем речь идет, но спроси кого, про чего поют-то, только плечами пожмет и скажет, а не все ли тебе равно, ты что, у каждого иноземца спрашиваешь, о чем он на сцене кричит или воет. Вот если его на язык наш перевести, то тогда бы все и понятно было. Но иноземцы не хотят язык русский учить, и служители церковные тоже не хотят писание на язык наш переводить, мол, на этом языке отцы наши еще разговаривали. Мой отец на этом языке не разговаривал и меня этому языку не учил. Получается, что все священники для себя и поют.

По мотиву песнопения можно было понять, что отец Владимир не очень-то доволен возложенной на него обязанностью, а вернее обязательством перед барыней, которая прислала ему "синенькую", ассигнацию в пять рублей.

Отговорив положенное, отец Владимир повернулся, чтобы уйти, но я придержал его за рукав и показал на стол, чтобы батюшка освятил и то, что послал Бог. Вероятно, день был чем-то особенный и Бог не поскупился на то, чтобы как следует обмыть строение, чтобы оно стояло лет двести, не гнило и не заваливалось на бок.

Отец Владимир махнул кистью в сторону стола и сел на подставленную табуретку. Выпив стопарик домашней водки, батюшка отер рукавом рясы усы, сказал — хороша, сука — и весело захрустел малосольным огурчиком. Скованность и плохое настроение сразу куда-то исчезли, а в глазах появились такие же огоньки, какие у него появлялись тогда, когда к нему за благословением подходила какая-нибудь местная красавица.

После третьей стопочки батюшка сказал, что он не будет возражать, если я буду обихаживать всех страждущих особ женскаго полу в нижнем конце села, но чтобы в верхний конец я не лез, потому что у батюшки самого там дел невпроворот. Согласный кивок скрепил наше мужское соглашение. Расстались мы друзьями.

Почтила своим посещением и барыня. Обошла все комнатки, проверила мягкость постели во всех ее концах, присела за стол испить чая из самовара и сказала:

— Вручаю я, Герасим, в твои руки самую себя. Будешь охранять покой мой и жизнь от разбойников всяких. Дом твой, как военная крепость, уютно в нем и спокойно. Давай, топи баньку и жди в гости.

И часто над банькой вился из трубы легкий дымок. Если дымок почти не виден, то топится банька березовыми дровами для матушки-барыни. Если из трубы идет сизый дымок с искорками, то банька топится можжевельником для меня и Авдотья делает мне тайский массаж перед тем, как пойти в парную.