Мистика Александра Блока

  Вышли они без четверти одиннадцать. Пётр указание своей начальницы о сроке принял очень серьёзно и двигался, не пытаясь принимать во внимание женскую юбку, ботинки на каблуках и общую женскую непривычность к поспешности — он сразу резко двинулся вперёд. Обмен ведущей личности всё ещё требовал некоторой паузы, и Аверьян чуть отстал. Анна ждать его не стала — она ухватилась за локоть матроса, но при этом было видно, что его она не тормозила.

  Эту её летящую походку Аверьян уже видел, видел совсем недавно — когда сам шёл с нею. И помнил, что он при этом ощущал. А теперь она вот так же с другим?!

  И другой помогал ей подняться по высоким ступенькам кабины грузовика! А он... Она только искоса взглянула на него:

  — Аверьян Аристархович, не провожайте меня. Я доберусь. Пётр Иванович, трогайте, — и захлопнула тяжёлую дверцу.

  Пётр закрутил рукоятку стартёра, мотор затарахтел, а Аверьян стоял и не понимал, что же теперь ему делать.

  " — Эй! Очнись! Ты собираешься отпустить её?!"

  Машина уже тронулась, но Аверьян очнулся. Он рванул следом, ухватился за задний борт кузова, подтянулся, перекинулся... Получилось!

  " — Вот, а говорил, не гимнаст", — хмыкнул в голове голос герцога и потомственного охотника.

  Перед бывшим "Англетером" привёзший их грузовик затормозил не менее резко, чем, час назад, когда изготавливался на захват. Распахнулась дверь кабины, оттуда выскочила Анна и, не обращая внимания на ступеньки, спрыгнула прямо на землю. Гася инерцию прыжка, чуть присела, упруго выпрямилась.

  " — Она и так умеет? — изумился герцог. — И платье ей в том не помеха?!"

  Аверьян его не слушал. Мотор машины взревел, и та с пробуксовкой на обледенелой трассе рванула прочь. Аверьян еле успел вылететь из кузова. Но ему сноровки не хватило, пришлось одной рукой опереться на промёрзший тротуар и только после этого он поднялся.

  Грузовик, ревя газами и хлопая незакрытой дверцей, умчался, а они стояли друг напротив друга и молчали. Она — с еле сдерживаемым ледяным бешенством в явуочах, и он, растерявший все заготовленные слова.

  — Подойдите! — чуть повысила она голос. — Я не собираюсь кричать, чтоб Вы меня услышали.

  Он двинулся к ней, а она, не ожидая его, продолжила дальше в полголоса, словно он был уже в полуметре от неё. Он сквозь скрип снега под ногами едва разбирал её слова:

  — Не звоните нам больше и не ищите встреч. Комиссар, — она почти выплюнула это слово, — комиссар комнату в особняке Вам выделит — уговор есть уговор. Но, надеюсь — в другом конце особняка. Чем меньше мы будем там сталкиваться, тем лучше. Лучше для Вас. Впрочем, уверена: Лариса Михайловна Вас своей заботой не оставит. Прощайте!

  Анна, не обращая внимания на приближающегося мужчина, уже выкинула его из головы, собираясь отвернуться, вернуться в свой номер и смыть с себя все запахи — и чекистского комиссариата, и дорогого ресторана. И сдёрнуть с себя это платье. Сможет ли она его ещё когда-нибудь надеть? Или оно так и останется связанным со стихами — "...шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым..." Она вспомнила тот их танец, а потом словно наяву опять увидела взгляд этого "господина поэта" на затянутую в ремни комиссаршу. И её взгляд на него.

  "Как это они не нашли предлога, выпроводив всех, остаться вдвоём?!"

  Аверьян, что она сейчас уйдёт и никогда ничего не вернётся, понял тоже. Слов у него не было. Было отчаяние и ярость. На этого герцога, на эту "Ларису", на её Петра — понятно же, чего Анна выскочила из кабины! — и на свою беспомощность. И на саму Анну тоже.

  И он сделал последний шаг, обеими руками, обхватил её голову, привлёк к себе и поцеловал.

  Её холодные губы...

  Её холодные губы поддались. На нескольких долгих секунд.

  Через шесть секунд она вырвалась. Ему хватило ума, благоразумия, воспитанности — (не хватило того самого, враз угасшего бешенства) — выпустить её.

  — Ещё раз так сделаешь — убью! Хоть раз напомнишь об этом — убью! И не приближайся больше ко мне! Увижу — убью! — заорала она на него, отвернулась и почти бегом скрылась в "Англетере".

  18. Прорыв

  — Это всё из-за тебя, — пробормотал Аверьян, когда за Анной закрылась тяжёлая парадная дверь Англетера, пытаясь выбраться из прострации, в которую его погрузила интонация её слов.

  " — Да, — согласился с ним Витовд. — Контраст между твоими для неё стихами в ресторане и моей прозой в адрес Ларисоньки в Балтфлоте оказался для девушки шокирующим".

  — Значит, всё. Конец.

  Аверьян развернулся и побрёл в сторону своей "гостиницы".

  " — Не думаю".

  — Ты не слышал её?!

  " — Поцеловать себя она позволила. А её слова... Мало ли что в сердцах не наговорит молоденькая девчонка, сходя с ума от ревности?! Да сам подумай: она заявила, что убьёт, если увидит тебя или если ты ещё раз попытаешься поцеловать её. Но ведь это означает, что, когда увидит — сразу не убьёт".

  — Но, что она сейчас из-за меня — из-за тебя! — сходит с ума, ты согласен?!

  В ответ он почти услышал долгий вздох.

  " — Ты б мне спасибо сказал".

  — Я? Тебе?!

  " — Не ори. Прохожих испугаешь".

  — Да нет тут никаких прохожих!

  " — Значит уже распугал, — хмыкнул герцог. — А благодарить ты меня должен, потому что я удержался... Подумал о тебе и удержался. Не дал Ларисе повода, предлога — времени, просто-напросто! — чтобы она потребовала от меня остаться. Мне всего-то надо было не вскакивать одновременно с Петром со стула. А ты ж понимаешь, что отказать ей было бы невозможно?"

  Аверьян вспомнил, как Лариса смотрела на него, то есть на Витовда, в последние минуты их разговора и скрипнул зубами. Да, что она, что Лилли Брик — это вам не Татьяны Ларины и даже не Анны Каренины. У таких постель — лучший способ знакомства!

  А если бы... "Нет" бы она не приняла. У такой бы хватило ума посадить его в камеру или прострелить ему ноги — и в госпиталь. Исход бы был в любом случае один... И об Анне уж тогда точно можно было бы забыть.

  — И что же мне теперь делать?! — возмутился он.

  " — Об этом ты подумаешь завтра. Кстати, о завтрашнем дне. Какие планы?"

  — Отовсюду уволиться. Ты ж пайковую пшёнку есть отказываешься.

  " — А ты?" — засмеялся Витовд.

  "Ну да, у него-то настроение высший класс: ему его возлюбленная глазки строила, намёки делала, будущее рисовала..." — Аверьян понял, что срывает раздражение на невиновном и поморщился.

  " — Вот, сам ту кашу без содрогания вспомнить не можешь! Кстати, а зачем ехать куда-то "увольняться"? Просто перестать ходить нельзя?"

  — Пока можно. Но ходят слухи, что большевики намереваются ввести обязательную трудовую повинность, и тогда прогул будет уголовной статьёй. Это сейчас работы на всех не хватает... Но мне... Подводить людей? Они же на меня надеются... Да и на освободившееся место смогут взять другого, которому та пшёнка чуть ли не во спасение от голодной смерти будет. Как мне, неделю назад.

  " — Понял".

  Дальше, до самого своего "отеля", они дошли в молчании. Поднявшись в номер, сразу лечь Аверьян и не пробывал, попытался отвлечься французской газетой. Теперь он взял "Фигаро". Начал просматривать, нет ли в номере материала, подписанного именами новых знакомых. На первых трёх полосах их не нашёл. А потом в дверь истошно застучали.

  — Мама, я ничего не понимаю! — в полголоса в их номере гостиницы кричала Анна. — Он так смотрел на меня! Так читал стихи, так танцевал со мной! Та французская журналистка иззавидывалась на нас глядючи! А как он касался меня! У него же от ощущения моей кожи голова кругом шла! Но увидел эту стерву, и меня, как гильотиной, от него отсекло! Ни взгляда мне, ни жеста — только она. И едва не облизываясь! И она... Она же еле удержалась, чтобы не оставить его с собой! Еле-еле! Может, только то, что я ей напомнила про тебя, она и не позволила себе... — и она поморщилась. — Почти двадцать лет прошло, а тебя до сих пор забыть не могут...

  — Подожди, Анечка. А те австрийцы его точно не узнали?

  — Нет. Переглянулись между собой и... Один дёрнул головой, другой развёл руками: "Не он".

  — Он же с ними минут пять должен был провести... Никак не меньше. Вот же театр... Сначала они не узнали его, потом перестала его узнавать ты... А напоследок у "Англетера"...

  — Опять изменился! Он словно весь свой лоск потерял... И он же... Он же — ты ж заметила? — пять раз подумает, три раза соберётся, два раза решится, прежде чем что-то сделать, а тут, как в штыковую атаку, — она сглотнула: — Завораживает...

  — Как на тех матросов прошлый раз?

  — Нет! Там была боевая грация, а здесь... С невидящими глазами, почти неуклюже — словно двигаться по-человечески разучился... — и повторилась: — Завораживает... Ни одной мысли, ни одного чувства и никаких сил не остаётся — только смотришь... — и она голой ладонью шлёпнула по столику! — И у него очно так же! И никакой комиссарши!

  Ядвига поднялась подошла к дочери, обняла её... Лёгкими губами несколько раз погладила виски.

  — Что-то мне это всё напоминает, но не могу ухватить, что... Наверное, всё это надо просто переспать. Давай-ка ложиться. Дождёмся, — улыбнулась она. — И спать.

  Дочь, наконец, тоже обняла матушку:

  — А я даже не спросила, получилось ли у тебя?

  — Да, — равнодушно ответила ведьма. — Завтра у Ларисы будут первые новости, — она покопалась в своей сумочке и достала из неё пирамидку... Знатоки сразу бы признали в ней крохотную копию пирамид ацтеков, такая же ступенчатая и словно бы с широкой лестницей посередине одной из сторон. — До полуночи пятнадцать минуток только осталось. Как раз тебе душ принять. А там и я.

  Но Ядвиге душ принять этой ночью было не суждено. Ровно в полночь "лестницу" пирамидки до половины её высоты залило зелёное сияние.

  — Мама?! — не поверила своим глазам Анна.

  — Одевайся! В боевое.

  Анна одним движением сдёрнула с себя ночнушку и кинулась к одёжным шкафам.

  — "Каждый охотник желает знать..." — пробормотала она всем известную фразу, на каждом слове загибая пальцы. — Четвёртый уровень? Даже четвёртый с половиной? Но как?!

  — Не отвлекайся! Быстро!

  Когда Аверьян услышал стук... Нервы с этой революцией, гражданской войной, ЧК, бандитами, не отличающихся от них "красногвардейцами" были расшатаны — он вздрогнул. Отложил газету. Досчитал до десяти. Застучали опять. Резко, требовательно. Он поднялся. Подошёл. Убедился, что задвижка полностью закрыта.

  — Кто там?

  — Аверьян Аристархович? Это я, Эдгард фон Стерх, помнишь ещё меня? — в голосе с лёгким прибалтским акцентом слышалось странное разочарование. Но интонация тут же сменилось: — Витовд, нет времени, открывай!

  " — Нежданчик!.. — изумился Витовд. — Пускай меня!"

  Растерявшийся Аверьян послушно расслабился, и через секунду Витовд отдёрнул задвижку и распахнул дверь:

  — Ты кто такой?! — потребовал ответа он. Рукоятка кнута уже была в его руке.

  — Дозорный Империи по северной Евразии, — поморщился тот. — Запрашиваю о помощи.

  — Чего? — потряс головой Витовд. — Официально?!

  — Витовд, — опять поморщился дозорный. — Начинай уж соображать! Совсем нет времени! Какая официальность, к чертям собачьим, может быть в твой адрес, запечатанного?! Официально по своим каналам я могу только сообщить ввысь, что твоя печать, не прошло и трёх лет, как слетела на хрен! Но у меня кризисная ситуация — прорыв Изнанки, четвёртый уровень! А я один. Поможешь?

  — Четвёртый? — переспросил Витовд и, ни секунды не колеблясь, ответил: — Да! — и бросился в глубь комнаты: — Заходи. Оденусь.

  — Время!

  — Не босиком же мне, и не в одной рубашке...

  А по внутренней связи обратился к Аверьяну:

  " — Перехватывай! Моё время теперь критично! — и тут же скомандовал: — Свитер, ботинки, пальто! Велодог с собой. Приладишь по пути".

  "Что такое "Изнанка"? Четвёртый уровень — это много? Кто такой "дозорный"?" — начал задавать вопросы Аверьян, но при этом действовал. Шесть секунд на свитер, по пятнадцать на каждый из ботинок, ещё десять — на верхнюю одежду. И пистолет вместе с наручной кобурой в карман. Потом, будет время, приладит.

  " — Вот дозорного и расспросишь. По дороге. А сейчас спроси о месте прорыва".

  И зашнуровывая правый ботинок, Аверьян проговорил.

  — Я — Аверьян, Витовд в пассиве. У него, когда он в бою, весьма ограничен ресурс времени. Экономим. Куда мы двинемся и как?

  Колебание Эдгарда перед ответной репликой было почти незаметно.

  — Ты же местный? Я имею в виду — питерский?

  Аверьян кивнул.

  Дозорный подошёл к столику, на котором лежала газета, одним махом скинул её на пол и расстелил карту. Аверьян, занимаясь сборами, косил глазом на его действия и только головой покачал: карта поначалу была не больше тетрадной страницы, но потом, сама по себе расширившись, заняла всё свободное пространство.

  — У меня есть компас. Он указывает точное направление на прорыв и приблизительное расстояние.

  Уже одетый Аверьян подошёл к столику.

  — Вот здесь — мы, — ткнул пальцем Эдгард. — Вот направление, — на карте неярко высветилась тонкая прямая. — От двух до двух с половиной километров. Это где-то здесь. Какие-нибудь соображения есть?

  " — Ни хрена себе!.." — поразился Витовд.

  И Аверьян с ним полностью согласился. Уж если только пару дней проживший в Питере чужеземный герцог сразу разобрался, то ему увидеть в очерченном кусочке карты особняк Бутурлиных и лишней секунды не потребовалось.

  — Говори! — потребовал дозорный, который влёт прочитал его мимику.

  — Очень может быть, что, если что-то непонятное, то здесь, — ткнул пальцем Аверьян. — Нынче там бывшие пленные австрийцы обитают.

  — Австрийцы? — поднял брови дозорный. — Они-то тут при чём?

  — Не скажу.

  — Э! Не время игрушек!

  — Для меня это не игрушки. Почти уверен, что там. Витовд уверен тоже, — и Аверьян очень ко времени вспомнил про второй вопрос своего соседа: — Как добираться будем? Два километра — это двадцать минут, если почти бегом! А вы оба твердите, что всё срочно.

  Эдгард помолчал, но теперь Аверьян прочитал его мыслим: "С чего-то всё равно начинать надо. Австрийцы ничуть не хуже прочего".

  — При нашем отеле имеется дежурный экипаж. Я уже заказал. Пошли!