Вставайте, сударь!

Со временем я стал лощеным мужиком в красной атласной рубахе с желтым кушаком, в чесучовых шароварах и блестящих хромовых сапогах.

А вскоре произошло то, о чем никто даже не мог и помыслить.

Я сидел у себя в теплом туалете и читал газету при свете, проникающем через маленькое застекленное оконце, сделанное под самым потолком

Русский инвалид. 1822. N 217

(выход в свет 9 сент.).

В. И. КОЗЛОВ

"Кавказский пленник", повесть. Соч. А. Пушкина

СПб., в типографии Н Греча, 1822. 53 стр. и с портретом автора.*

Тут дверь туалета открылась и Авдотья скороговоркой заговорила:

— Да что ж ты тут рассиживаешься-то окаянный, барыня тебя уже обыскалась. Там какое-то прошение в губернию надо составлять, а кроме тебя и написать-то грамотно некому. Давай, беги скорее в барский дом-то...

— Нет, это надо же как получается, — подумал я с обидой, — даже с газеткой спокойно посидеть не дадут. В кои-то веки решил о жизни своей подумать, так ведь не дадут и все потому, что я им слова сказать не могу. А вот возьму сейчас встану да как крикну на Авдотью, — какого... тебе здесь надо, что ты человека от дел отрываешь, да пошла ты со своей барыней...

Авдотья вдруг упала на свою пышную задницу, и мелко закрестилась, потихоньку отползая к дверям из пристройки. Выскочив за дверь, она подхватила юбки и бегом помчалась к барскому дому.

Я посмотрел на себя, стоящего со спущенными штанами, и никак не мог понять, чем же я так напугал Авдотью, которая знала меня вдоль и поперек.

— Надо же, — думал я, — ну никакого уважения. Нет бы, в дверь постучать да разрешения спросить, а нельзя ли к вам, уважаемый Герасим, в домик-то войти?

Внезапно Герасиму показалось, что в доме кто-то разговаривает и именно теми словами, которыми он думает. Осмотрев все в горнице, он не нашел никого и прокашлявшись обратился в красный угол, чтобы сотворить молитву:

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да будет воля Твоя на земле, как на небе, хлеб насущный дай нам днесь...

И вдруг я хлопнул себя рукой по рту. Да ведь это я сам говорю. Да ведь это Господь мне уста отомкнул. Да ведь это значит, что услышал Господь мечты мои и стал помогать мне.

— ...и прости нам долги наши, как и мы прощаем должников наших и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Да будет сила Твоя во веки веков. Аминь.

Я троекратно осенил себя крестным знамением и трижды до полу поклонился.

— Услышал Господь мольбы мои, — сказал я и вышел на улицу.

На крыльце я во всеуслышание рявкнул:

— Ну-Ну, ко мне!

Ну-Ну, ни разу не слышавший от меня ни слова, испугался и убежал в сторону скотного двора.

На площадке перед барским домом было пустынно. Над всем имением висела зловещая тишина.

— Попрятались нечестивцы, — удовлетворенно подумал я, взойдя на крыльцо барского дома.

Взявшись за бронзовую ручку двери, я увидел через стекло спину убегающего дворецкого, а в это время на пригорке пылила двуколка великого русского писателя Н.В. Гоголя.

Вот уж с ним-то мы много анализировали, кто я и из какого времени очутился в этом и что нужно сделать, чтобы жить по-человечески, хотя бы как капитан Копейкин.

Глава 19

Я проснулся от того, что вагон сильно тряхнуло на стрелке и стоящий на столике стакан в мельхиоровом подстаканнике быстро поехал в мою сторону, угрожая облить меня остатками чая, который, вероятно, пил человек сидящий на противоположной полке-диване.

Я посмотрел на него и непроизвольно улыбнулся. Ни дать, ни взять, а передо мной сидел вылитый Николай Васильевич Гоголь в возрасте примерно лет сорока без единого седого волоска в прическе каре.

— Доброе утро, — сказал мой попутчик. — Что-то смешное вам приснилось?

— Как сказать, — ответил я. — Вас случайно не Николай Васильевич зовут?

— Да, — с некоторым удивлением ответил мужчина. — А вы откуда меня знаете?

— А мы едем с запада на восток или с востока на запад? — задал я очередной вопрос, не отвечая на предыдущий.

— На восток, — также медленно ответил попутчик.

— Все понятно, — весело сказал я. — Вы писатель, написали что-то эпохальное и едете представлять свое произведение в Москву для обеспечения ему всемирной известности.

— А вы откуда об этом знаете? — еще больше удивился мужчина.

— О, для этого не нужно быть ясновидящим, — сказал я. — На западе все дороги ведут в Рим, а на востоке, то есть у нас, все дороги ведут в Москву и без Москвы у нас ничего не делается.

— И здесь вы тоже правы, — сказал попутчик. — Я действительно писатель и написал сценарий для эпохального фильма о повторении одной и той же истории на определенном историческом витке. И мы никак из этого витка не можем выбраться. Хотите, я вам прочитаю его, а вы дадите мне на него рецензию, так как я вижу, что вы человек образованный, да еще обладающий даром предсказания?

— Я не возражаю, — ответил я. — Впереди почти сутки езды, делать нечего, так что давайте неожиданно свалившееся на нас свободное время проведем с пользой для всех, включая и нас с вами.

Я знаю, как это важно для писателя, когда его кто-то читает или даже слушает написанное им. Поэтому я заказал у проводника два стакана чая и приготовился слушать, благо обстановка к этому располагала, потому что время было не сезонное, пассажиров немного и нам никто не будет мешать впитывать то, что вышло из-под пера человека, умеющего описать процесс приготовления чая или кофе.

— Итак, картина первая.

Действие происходит в 1937 году на одном из хуторов в Восточной Украине.

У околицы отдельного хутора стоит пожилой мужчина по имени Тарас и смотрит вдаль, где пылит повозка.

— Мать, иди сюда, похоже, едут, — кричит Тарас.

На крыльцо выходит женщина, вытирая фартуком руки. Прикладывает руки козьрьком ко лбу и всматривается вдаль.

— Похоже, они, так и сердце выскакивает, Тарас. Даже когда на свиданки с тобой бегала, так не волновалась.

Тарас обнимает жену за плечи.

— Наши с тобой кровинки, самому не по себе.

Подъезжает повозка. С повозки слезают два молодых человека лет по двадцать — Остап и Андрей. Остап в форме курсанта пограничного училища, в защитной гимнастерке с зелеными петлицами Харьковского пограничного училища и в зеленой фуражке с красной звездочкой. Андрей в рясе семинариста. Мать срывается с места и обнимает своих сыновей, целует, гладит их по головам. Тарас степенно ждет, когда сыновья будут готовы для приветствия отца.

— Дайте-ка и мне поглядеть на вас. (Остапу) Поворотись-ка, сынок, эка как ты вымахал. Знатный прикордонник у меня. (Андрею) И ты, сыне, у меня не плох. Кто-то границу охранять будет, а кто-то и о душе должен заботиться. Ну, пошли в горницу, давно стол там ожидает. (Жене) Мать, ты чего стоишь как вкопанная, веди сыновей в дом, пусть умоются и за стол садятся, а я с человеком рассчитаюсь.

Тарас пошел к вознице, о чем-то поговорил с ним и стал закрывать ограду на околице, вставляя жерди в пазы. Возница уехал.

Около дома Остап, раздевшийся по пояс, с шумом моется, мать льет ему воду из ковшика на спину. Андрей моет руки и лицо. Вытираются расписными полотенцами.

— Скажи, как хорошо дома, — говорит Остап Андрею. — Родной дом и есть родной дом. Вот она родина наша. (Матери) Мама, как вы тут живете?

— Успеем еще, поговорим, — сказала мать. — Господи, какие же ладные у меня сыны стали. А так все вспоминаю, как вы у меня двое на лавочке сидели...

Мать украдкой смахивает слезу и идет в дом. Остап и Андрей идут за ней. Следом за ними в дом входит Тарас.

Картина вторая.

За накрытым столом сидят Тарас, Остап, Андрей. Мать хлопочет в кухоньке.

— Мать, бросай все и иди сюда, — говорит Тарас. — Мы без тебя и чарки за приезд выпить не можем.

Мать выходит и присаживается к столу рядом с Андреем.

Тарас, подняв граненую рюмку с горилкой:

— Ну, сынки, с праздником, то есть с приездом вас. Приезд ваш для нас с матерью всегда праздник.

Выпивают, закусывают. Мать подкладывает Андрею. Тарас наливает рюмки. Снова выпивают.

— А сейчас можно и поговорить, и покушать, — говорит Тарас. — Рассказывайте, как у вас там жизнь, служба, учеба...

— Да все нормально, батя, — говорит Остап, — жизнь у нас по распорядку, еда и одежда казенные, только учись. Везде жизнь налаживается, только фашизм да японский милитаризм не дают нам спокойно жить. Был на стажировке на Дальнем Востоке. Граница активная. Познакомился с Никитой Карацупой. Вот это пограничник, мимо него никто не пройдет. Таким же буду. Границы надежно нужно охранять, обстановка на границах очень серьезная. Все идет к войне, батя. Опять все государства объединяются против России. В Испании уже воюют с фашистами, и до нас очередь дойдет.

— Тебе-то какая забота до России, ты же не русский, — говорит Андрей.

— Как это не русский? — возмущается Остап. — Я советский, а советские это и русские, и все другие.

— Это ты нас называешь всеми другими? — спрашивает с издевкой Андрей.

— Кого это нас? — не понял Остап.

— Нас, украинцев, — говорит Андрей. — Мы могли бы жить своей жизнью и не оглядываться на то, что москали нам прикажут, а ты вот их и защищаешь и даже форму носишь.

Тарас слегка пристукнул кулаком по столу:

— Охолонитесь, сынки. (Андрею) А ты, сыне, как Петлюра заговорил. А ведь батьке вашему пришлось саблей помахать, чтобы родина наша не сгинула бесследно в чужом государстве. Что ж ты Львовщину нашу позабыл за Украину посчитать?

— Батька, нам Польша ближе и роднее, чем Россия, нас поработившая, — сказал Андрей.

— Я тебе, братуха, вот этим кулаком разъясню, кто наша родина и что мы должны для нее делать, — сказал Остап, показывая кулак.

— Да что вы, мужики, как только за стол сядете, так сразу про политику начинаете говорить, — всплеснула руками мать.

— Присядь, мать, вместе с нами, — сказал Тарас. — Дело-то уж больно важное, чтобы без женщин можно было разобраться. Я вот расскажу вам про себя, чтобы и вы тоже знали, кто мы, откуда род ведем и что такое честь наша фамильная. Дед мой байстрюком был. Мать его простая крестьянка, но она рассказала ему, что отец его, мой прадед, был из казачьего рода, полковник, и погиб он жестокой смертью от рук поляков. И род его весь был вырублен, да только никто не знал, что сын его внебрачный еще нерожденным был. И у матери фамилия была Корнева. А то бы и его сгубили. Так вот, у прадеда было два его сводных брата, которые вместе с батькой своим за Украину вместе с русскими сражались. Да все эту историю слышали, только то, что мы происходим из этого рода, никто не знает, кроме нас. Вот и я хочу, чтобы вы, сыны мои, знали об этом и честь нашу Корневскую родовую не опозорили. Россия помогла нам Украиной остаться. И язык наш, и культура нетронутыми живут.

— Извините меня, батя, но история нашего рода, как вы говорите, всего лишь легенда, — сказал Андрей. — Литературный вымысел. Это русский писатель Гоголь писал, чтобы осложнить отношения между Польшей и Россией.

— Что-то ты то ли на иезуитского ксендза учишься, то ли на православного священника, никак я не могу понять, — сказал укоризненно Тарас.

— Я, батя, буду священником в Украинской православной церкви, — сказал с пафосом Андрей.

— А что, разве есть такая? — с улыбкой спросил Тарас. — Украина всегда была центром Руси, и церковь у нас всегда была русская и православная.

— И про Киевскую Русь это тоже легенды, — сказал запальчиво Андрей. — Украина жила сама по себе, и Русь жила сама по себе в районе Москвы и Владимира. Украина остановила монголо-татарское нашествие и спасла всю Европу, за что Европа должна быть по гроб жизни обязана Украине...

— Андрюха, ты со своими речами загремишь в НКВД, будешь строить какой-нибудь канал для развития транспортной системы, — сказал Остап.

— Вот-вот, москальское НКВД и затыкает все недовольным рты, а еще раньше оно устроило Голодомор, чтобы свести со света всех украинцев, — не сдавался Андрей.

— Что-то ты учишься, а ума-то никак не приобретешь, — сказал Тарас. Кто этот Голодомор придумал? Был у нас недавно голод, так он не только у нас был, по многим российским губерниям прошелся. И голод не разбирался, кто из голодных русский или украинец. Все голодали и мёрли. Вы-то уже не маленькие были и выжили только потому, что я отправил вас к моим российским друзьям. Не дело, сынок, говоришь. Прежде чем сказать что-то, думай, как слово обернется. Ладно, пойдемте, я вам покажу свою пасеку. Это как раз и есть моя колхозная работа.

Тарас, Остап и Андрей пошли в рощицу неподалеку от дома, где Тарас дал им шляпы с сетками, достал соты и показал, сколько меда собрали пчелы.

Картина третья.

На войсковом стрельбище курсанты пограничники. Остап стреляет из пулемета Дегтярева по группе мишеней. После стрельбы показчики мишеней по телефону докладывают о результатах стрельбы. Руководитель стрельб докладывает начальнику училища — полковнику. Курсанты закончили стрельбы и выстроились для подведения итогов. Остап стоит в первой шеренге с пулеметом на плече.

— Товарищи курсанты, — говорит полковник. — Выражаю свое удовлетворение результатами стрельб. Курсант Корнев!

— Я! — громко отвечает Остап.

— Выйти из строя!

— Есть.

Выходит из строя и поворачивается лицом к нему.

— Курсанту Корневу за снайперскую стрельбу из пулемета объявляю благодарность! — говорит полковник.

— Служу трудовому народу!

Строй курсантов возвращается в город, поет песню "Катюша":

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного, сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.

— Уважаемый, — не удержался я от замечаний, — а ведь песня "Катюша" была написана в 1938 году поэтом Михаилом Исаковским и композитором Матвеем Блантером.

— Это все понятно, — сказал писатель, — но ведь мы пишем не летопись, где важно написать, что пятнадцатого числа того или иного месяца было полнолуние. Для художественного отображения всей обстановки мы можем брать общий фон, чтобы картина была яснее. Вы думаете, что для общей истории так важно, когда была написана песня "Катюша"? Нет. Возможно, что она была задумана в 1937 году. А вы знаете, что у китайцев возраст считается не с момента рождения, а с момента зачатия?

— Ладно, — согласился я, — будем считать, что "Катюша" была задумана в 1937 году, а массовой стала в 1938 году. И что там было дальше?

Картина четвертая.

Остап в городе стоит под часами. В руках цветок. Чувствуется, что девушка опаздывает и Остап хочет уходить, но в этот момент видит спешащую к нему девушку — Галину.

— Извини, Остап, еле вырвалась, (шепотом) выполняли срочный военный заказ, секретный.

— Какие могут быть срочные военные заказы в маленькой местечковой типографии? — смеется Остап.

— Поклянись, что никому ничего не скажешь.