Мистика Александра Блока

Но у меня-то силы остались.

3. Соратница

— Витовд, ты куда? — в спину мне крикнул Аредт. — Стой! Там же...

Он даже, пытаясь удержать меня, поднялся вслед за мной на ноги. Мы находились, где я его нашёл — на самом передке, в паре дюжин ярдов от перепаханной нами смертельной грядки. И трупы, трупы, трупы.... Каких только не было — и наши и, и орочьи, и лошадей, и махины терексов, и шестиногих катресом и крылатых птеров.... Аредту ... Да и всем остальным! — даже отойти подальше от этого ужаса сил всё ещё не хватало. Ничего, без непосредственного соприкосновения она некоторое время почти безвредна. Оклемаются — отойдут.

— Знаю, — не оборачиваясь, бросил я. — Отдыхай. А я прогуляюсь, меня эта дрянь не заденет! — разбежался, оттолкнулся, от самого края нормальной земли и прыгнул.

Конечно, обыкновенному человеку ближайший год пройти по ней можно будет только в специальной обуви. Ведь здесь нити земляной энергии — йодла — смяты, перекручены и разодраны. Незамкнутые концы дергаются и хлещут во все стороны, пытаясь хоть как-то закольцеваться и сбросить свой потенциал, а любое живое существо — неплохой проводник любого вида энергетика. Так что, расти здесь ничего не будет лет сто.

Хотя... Если вдруг за дело возьмётся бригада, в составе которой будет мощные землянник и природник — если вдруг кто-то решится основать здесь удел... А что — степняки наверняка отсюда теперь откочуют, фронтир отодвинется, не пропадать же добру.

Мой элементаль перетащить меня через все почти две сотни с лишним ярдов изуродованного пространства не мог, перемещался я гигантскими прыжками, но при приземлении он сжимал воздух, и, мало того, что изолировал меня от взбесившегося йодла, так я ещё и отталкивался от него, как от упругого трамплина.

При первом прыжке Вэй сразу подхватил меня, и пока я взлетал — появились секунды активировать артефакты на невидимость. Армейские сдать я не успел, а израсходовал едва ли наполовину. Думаю, большинство из обернувшихся на нас при выкрике Аредта, тут-то меня из вида и потеряли. Разве что стража... Да-да, стража у нас была выставлена. Вей мне сразу подсказал, что пару взглядов мне вслед мой браслет осторожности зафиксировал. Стражники артефактами слежения были экипированы качественными, и службу, значит, бдили. Ну так мы не Орда.

Хотя той страже не позавидуешь. Сейчас остальные оклемаются, и начнётся праздник — гульба начнётся, а они... Я не верю, что стражники не участвовали в битве: всё было на пределе, и резервов уже не оставалось никаких. Таких как я, не выложившихся без остатка, были единицы. Очень может быть, что на страже сейчас — члены нашего верховного штаба... Меня, может, не припахали только потому, что найти не успели.

Теперь и не найдут. На что я рассчитывал? На привычку степняков и их хана действовать по шаблону. Я был уверен, что Черизед гонит сейчас туда же, где уже ночевал. Но, если следовать строго по его следам, то один из заслонов меня обнаружит, а вступать в бой с остатками Орды мне будет не по силам. Потому что, это победи они, у нас из всей армии уцелело бы, хорошо, если несколько десятков, а вот при нём осталось не менее нескольких тысяч.

Сюда весь его путь был отслежен, лагеря всех ночёвок установлены были тоже. Я на заседаниях нашего штаба присутствовал регулярно и этими сведениями владел. Совершить налёт на сонный лагерь — идея предлагалась постоянно, но так же постоянно отвергалась: слишком колоссально было численное преимущество Орды, и рисковать лучшими силами, которые требовалось отправить на диверсию, считалось недопустимым. Однако, генеральным штабом — на то он и штаб! — планы налётов прорабатывались, и пути подхода к становищам просчитывались. К предпоследнему — тоже. Я по нему и следовал.

Напрямую от него до лагеря последней ночёвки было чуть более десяти миль. Где мы ждали войско, Черизед знал, перед битвой давал возможность своим войскам передохнуть и дневные переходы сократил.

Что хан сразу побежит ещё дальше, в далёкие степи, я не верил. Он земляной разлом видел своими глазами и понимал, что достаточно мощный отряд через него не провести. Да и откуда взять его, мощный? Он видел врезавшийся в наши ряды клин, он понимал, что был на грани от победы, что резервов у нас не осталось никаких. И ему теперь надо прийти в себя. Для чего — сначала казнить одних, потом потрахаться и... И казнить других. Но и заставы на своём пути он выставит, никуда не денется. И они ему уверенности, что его никто не преследует, добавят. Ведь прикрыть артефактом от шаманов пешца-одиночку ещё можно, а вот даже одинокого конника — задача гораздо более сложная: духи чуют животных лучше, чем разумных, да попробуй ты на то животное найди артефакт прикрытия...

Но в любом случае я двигался не по пути его отхода, хотя стоило мне это добавочных семи миль. Мой элементаль бдительности не терял, я по сторонам тоже поглядывал и был уверен, что ордынскую стражу здесь не на основном направлении, а значит, и не самую искусную, увижу первым. И обойду её.

Солнце уже садилось, но к полуночи я своей "ветряной походкой" успеть должен. Правда, устану. Придётся пару часов уделить на отдых себе и элементалю. А куда мне спешить? Опознавать тело Генри?

Я опять сжав зубы, чтобы хоть как-то справиться с отчаянием приказал Вэю: "Выше!" и резко оттолкнулся от земли. Он, исполняя приказ, подкинул меня ярдов на десять. И тут...

— Ну, конечно... Кто бы это мог быть ещё... — послышались снизу привычно устало-ворчливые интонации.

Как удержался не запулить рефлекторно воздушный серп на зазвучавший голос, я уж и не знаю, а в следующее мгновение Ольгетта деактивировала свои маскировочные артефакты. — Витовд, что-то мне подсказывает, что нам по пути.

Она сидела в моторе. Левая рука на рукояти управления, правая — небрежно откинута всторону. Волосы прикрыты косынкой, лёгкое платье ласкается к телу, ткань на декольте под степным ветерком то, закрывая всё, прилипала к груди, то, будоража воображение, приоткрывала чуть больше.

Мотор такой один — им, на правах уникальности, владела наша уникальная заместительница начальника штаба армии, сиятельная герцогиня Натаэлла ле Гарзини. И был он красным, как алая-алая роза, зализанным, как леденец во рту, роскошным, как имперская тиара.

Крыша у машины сейчас была убрана, и Лю снизу рассматривала, как я замедленно опускался на землю. Она не шевелилась, так что мотор к той же точке подлетал словно сам по себе — беззвучно и абсолютно безынерционно. С последним у меня так управиться, надо признаться, не получилось бы. Земляная магия. Ничего не попишешь.

Через несколько секунд магический экипаж остановился одновременно со мной, рядом со мной.

— У тебя вышло договориться с ядрёной прелестницей?

— Не боишься, что она эту фразу услышит? — огладила алую поверхность металла Ольгетта.

Да уж... Какие-нибудь подслушивающие и записывающие артефакты вполне могут быть в мотор вмонтированы. И репутация у этой карги такая, что, если сейчас на соседнем сидении растворится воздух и соткётся её образ с ясно читаемым вопросом в глазах: "И правда не боишься?", если б такое случилось ни я, ни Ольгетта не удивились бы.

А хоть кличка мадам была известна всем, но озвучивать её не рекомендовалось никому. Потому что должностей эта сумасшедшая красавица за свою жизнь насобирала такую коллекцию, что ни перечислить, ни перечесть.

И ещё: сколько ей лет гадать бессмысленно. Есть люди, которые всерьёз уверены, что она ещё при прошлой нашей битве с Ордой участвовала.

Так вот, помимо всего прочего, она заместитель главы дисциплинарного комитета, под чьим управлением и контролем вся действующая пеницитарная система Града... Попадёшь и пропадёшь...

— Не боюсь, — пожав плечами, покачал головою я. — По моим впечатлениям, если красавицу назвать красавицей, то какое к этому существительному приложится прилагательное, ей не существенно. Да и чего мне бояться на пути к Черизеду? — и не дал ей отговориться: — И ты не ответила.

— Не договаривалась. Бесполезно. Украла.

— И у тебя получилось?! Как?

— Ты не застал — в самом конце битвы заявились имперцы. С требованием обеспечить им живых терексов. А когда мы наш грандиозный подрыв устроили, а потом наши добили последних уцелевших — они в штабе устроили дикую истерику. Мне и помогло.

— Не договариваешь.

Потому что нашу ядрёну вошь имперцами не смутить. А уж позволить кому-то без спроса увести от неё её ненаглядную лялечку... Нет.

И Лю усмехнулась — как льдом на солнце полыхнуло.

— Мне Генри помогла. У её семьи, оказывается, имеется артефакт, обходящий защиту свой-чужой. Временно, конечно, но мне хвати...

— Стоп! — не стал дослушивать я. — Как Генри? Она жива?!

— А что ей в их фамильных доспехах могли сделать дикие степняки? Разве что на аркане в полон уволочь. И уж там как-нибудь на досуге повыковыривать. На поле боя — никаких ковырялок не хватит.

Как ни странно, весть, что Генри жива, ошеломило меня больше, чем известие о её смерти. И на этот раз приходил я в себя несколько минут. Мне даже пришлось опереться о мотор — меня едва-едва держали ноги. Лю, поняв, что я её не слушаю, покачала головой:

— Неужели ты её и вправду любишь? Она-то, дура, понятно — втрескалась по самые гланды, но ты... — я не ответил, она опять качнула головой, что-то ещё пробормотала и замолчала.

Сумев устоять на ногах, я выдернул из экстрамерного браслета фляжку с ледяной водой, промочил в раз пересохшее горло, поднял опустившиеся, оказывается, веки — Лю с любопытством смотрела на меня. И тут на меня накатила эйфория облегчения:

— Жива! — выдохнул я.

Убедившись, что я вернулся в нашу реальность, в ответ она только хмыкнула:

— Думаю, Генри мне помогала, большей частью, чтобы я убралась за оставшимися терексами и не путалась между вами. А ты, выходит, взял и сам отправился мстить жестокую мстю....

Ситуации она обсчитывала со скоростью роя пчёл — ты лишь цветочек понюхал, а они уже годовой запас мёда собрать успели. Вот и дальше она спросила:

— Так ты дальше куда? К любимой или на Черизеда? — помолчала и равнодушно уточнила: — Со мной или к ней?

Колебался я не больше секунды, но паузу растянул на четверть минуты:

— Подвезешь?

— И за что тебя, такую сволочь, бабы любят? — всё с тем же абсолютно академическим интересом проговорила она, и правая боковина машины, молчаливо приглашая, растворилась. — Садись. Устраивайся.

Расположился.

Роскошь внутри была абсолютно органичной, на уровне "а как же иначе"?! А ведь даже бриллиантик нигде не посвёркивал, но... Но кожа сидений, например, по краям была обрамлена мехом — и потому я его узнал — всё это шкуры омеаклов! Ведь не меньше пары ушло! А их бы в подарок императору — так тот, чем бы отдариться, не сразу б придумал.

А запах внутри салона! Чуть пахло розами. Не мёртвыми, срезанными, томящимися в вазах — настырно и сладко, а живыми, цветущими на вольном воздухе — лёгкой свежестью. Я ведь тоже, как и Натаэлла ле Гарзини, воздушник, но добиться подобного у меня никак не получалось. Резкие запахи — цветущей черёмухи или жасмина, или растревоженной полыни — пожалуйста, а вот так... Ну и ещё одна тонкость: запах ощущается только внутри салона. Ведь когда я рядом стоял, вроде бы, и крыша машины была убрана, и ветер гулял насквозь, он даже волосы у Ольгетты шевелил, а наружу, до меня, и намёка на какие-нибудь ароматы не пробивалось. Да я и голос девушки слышал, только с её позволения! Ничего не поделаешь — мастерство оно нарабатывается годами, а если из оных уже и столетия складываются, остаётся только в безнадежной зависти развести руками — что-то сомневаюсь, что я поднакоплю тех годков хотя бы на один вековой юбилей.

Скорость мотора раза в три выше рыси лошадей, и мы прибыли к лагерю степняков, когда они его только разворачивали. Впрочем, деревянные стены вокруг ханской резиденции вчера так и не были не убраны — впереди уже виднелись наши леса, и экономить древесину нужды больше у Орды не было. Нынче внутри сердцевины лагеря сумели уместиться не только охрана штаба хана, а все остатки его армии.

Из плохих новостей: мы сумели увидеть десять сумевших выжить терексов — самого Черизеда, его сына, четвёрки их охраны и четвёрки высших шаманов. Вторую плохую уловила наша рейнджер пограничья: надолго задерживаться, то есть устраивать здесь полноценную ночёвку Черизед не собирался. Видно, здесь для него было ещё слишком близко от нашей армии.

— Как такие трусы добираются до такой власти? — покачала головой Ольгетта, обратив моё внимание, как часто великий хан оглядывался — мы следили за ним в бинокли сквозь стёкла из закрытой на все возможные покровы кабины мотора, — как непроизвольно он опять и опять задерживал свой взгляд в направлении, где его армия была разбита.

— А собственный ночной рейд его не испугает?

— Где только что прошла армия, где всё вытоптано, зверьё распугано, население уничтожено?

Я поморщился:

— Но сейчас на свету на них нападать бессмысленно, придётся менять план.

— А он у тебя был? — искренне удивилась женщина. — У тебя, что ли, не как у всех вас, героев: прийти, увидеть и победить?

И только тут я понял, какой на самом деле у меня был план: прийти, увидеть и умереть. По возможности захватив с собой Черизеда. И теперь я себе удивился: значит правда? Я вправду люблю Генри?

— Был. Ночная диверсия. Теперь наклёвывается новый...

— Ночная засада? — улыбнулась виконтесса. — Напрашивается. Но слушай добавочные вводные. Первое: раз ты опять надумал жить — мотор не должен пострадать. Ни царапины, ни пятнышка! Понял?! Иначе вернёмся и умрём.

— Согласен, — хмыкнул я.

— Второе будет проще: все терексы должны быть уничтожены.

— И Черизед.

— И Черизед, — пожал плечами она. — Его теперь свои в любом случае кончат. Но, если тебе важно, то и Черизед.

Ох уж мне эти стратегини...

Та-а-ак, оговорочка мне напомнила про ещё одну составительницу глобальных планов... А насколько в курсе... То есть, как раз наоборот — так уж чтоб совсем не в курсе использования своей лялечки наша ядрёна вошь?! А не спелись ли эти две стервы?

Да какая мне разница, какие тайные смыслы вкладывает в свои действия женщина, если выполняет мои желания?! А две женщины — это всяко лучше, чем ни одной женщины! И Черизед сегодня сдохнет! Не когда-нибудь, не где-нибудь, а сегодня! Потому что самое лучшее, что умеют все эти великие вожди — это цепляться за власть. Дай ему время — он всех перессорит, одними прикроется от других, а потом перебьёт всех уцелевших без разбора. И опять останется царём на горе.

Только я об этом подумал, как в лагере и началось убивалово. По результату численность отряда сократилась на треть и ещё на три десятка. Последние, судя по одежде — из руководящего состава. Но если прочих посекли саблями, этих посадили на кол. Целый забор получился. Вот так трусы до власти и добираются — уничтожая всех, кого боятся. И заставляя до дрожи бояться остальных.