— А остальные? — повторил Димка. — Все мои друзья тут?
— Ничего не поделаешь, — Ооль, вздохнув, развёл руками. — Прости, мы всё-таки не в сказке. Так не бывает, чтобы всем и сразу хорошо. Чем-то приходится жертвовать.
— А мне-то за что такая честь? — хмуро спросил Димка. — Сам же на меня всех собак тут повесил! То разорил, то расточил, конец света устроил... А теперь...
— А тут ты ни к чему, — хмуро сказал Ооль. — Не к месту и не ко времени. А дома тебя великая судьба ждёт.
— Ага, там я великим артистом стану, звездой малых и больших театров, — зло сказал Димка. — Или генералом. Или на Марс полечу.
— А почему нет? — спокойно спросил Ооль. — Всё возможно. Особенно если я тебе немножко подсоблю.
— А за что мне такое счастье-то? — хмуро повторил Димка. — Я ж к нечистой силе отношения не имею.
Ооль улыбнулся. Неприятно.
— А мы тебя, родной, давно уж заприметили. Как перспективного кадра. Яму у шоссе помнишь? — Димка вздрогнул. Невольно. Никто же этого не видел! Кроме него... и, выходит, того, кто сидел-таки в этой мерзкой яме... — Вижу, что помнишь. И понимаешь теперь, что мы — вообще везде. И тут, и у тебя дома даже. И то, что вы в нас не верите — нам очень-очень на руку, уж поверь мне. У вас мы работаем свободно, не то, что раньше, когда попы против нас народ настраивали. Потихоньку, полегоньку — но лет через двадцать будет у вас наша власть. Так что лучше уж быть с нами, чем без нас — а тем более против. Ничем хорошим это для тебя не закончится, уж поверь мне. Кончишь свои дни в психушке, и все дела. А вот с нами — с нами ты сможешь великие дела провернуть. В нашу пользу понятно, но и в свою тоже. Будут тебе и деньги, и власть даже. Может, и небольшая, но жить ты будешь как король, это я тебе обещаю. И дом у тебя будет, как дворец, и машин полный гараж, и бабы такие, что вокруг все от зависти сдохнут. А на досуге книжки сможешь писать. Про светлое прошлое и ещё более светлое будущее. Тут мы, кстати, и не против совсем. Если ты своё дело будешь как нужно нам делать. Без обмана и подвоха.
— А в обмен-то что? — напомнил Димка. — Пергамент из человеческой кожи, а на нем подпись кровью?
— Нет, зачем? — Ооль вновь поморщился. — Я тебе сейчас кое-что покажу. Кое-кого. Тебе надо будет только раз всего глянуть и сказать "Я принимаю и служу". Не словами, в мыслях просто. И всё.
— Кому служить-то? — деловито осведомился Димка. — Великому Повелителю Тьмы? Шайтану?
— Шайи... нет! Ты не смеешь произносить... нет! — Ооль вскочил. Очертания его странно задрожали — словно на киноплёнке склеили вразнобой кадры. На миг Димке померещилось нечто совершенно несуразное — громадная, метра в полтора, восьмиконечная звезда, с глазом на каждом луче и огромным ртом в центре. Не с пастью, а именно со ртом — чувственным, скорей похабным даже...
В тот же миг видение исчезло, но Ооль вдруг бросился на Димку. Не бросился даже, а скорей поплыл, прямо по воздуху, словно привидение, протягивая вперёд руки. Мальчишка настолько ошалел от всего этого, что не смог даже двинуться — лишь рука его дёрнулась, выхватив из ножен меч...
Димка едва успел выставить оружие остриём вперёд, как Ооль животом напоролся на него. На миг мальчишке показалось, что остриё упёрлось в какую-то тугую плёнку... потом вдруг что-то словно лопнуло и Ооль... исчез! Исчез, не дотянувшись до его горла какого-то, наверное, сантиметра. В лицо дохнуло холодным, как из могилы, воздухом, пахнущим затхло и горько. И... всё кончилось. Словно и не стоял здесь никто...
Мальчишка безвольно опустился на ствол — ноги его не держали. Как-то вдруг вернулись звуки — шум листвы, гомон совсем близкого лагеря...
Димке казалось, что он говорил со странным гостем полчаса, если не час — но всё ещё был вечер, даже пятно солнечного света на соседнем стволе совсем не сдвинулось!
Мальчишка понял, что пока он говорил с... (ЧТО это такое было-то?!) время попросту стояло — и вот тогда испугался уже по-настоящему...
* * *
Димка сидел на упавшем стволе, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Меч всё ещё был сжат в побелевших пальцах, лезвие тускло поблёскивало в последних лучах заходящего солнца. На нём не было ни крови, ни следов того, что только что произошло, но...
— Димка! окликнул его Вайми, выныривая из-за ближайшего дерева. — Ты чего тут застыл? Я уже кандею нашёл, сейчас костёр запалим... — Он подошёл ближе и вдруг остановился. — Что с тобой? Ты весь белый как мел.
— Ничего, — автоматически ответил Димка. — Всё нормально.
— Не ври, — Вайми присел рядом, вглядываясь в его лицо. — Я тебя давно знаю. Ты что-то видел. Что-то страшное.
Димка молчал. Он не знал, как рассказать о том, что только что произошло. О странном госте, который говорил голосом, похожим на его собственный. О видении восьмиконечной звезды с глазами и ртом. О предложении, от которого у него до сих пор стыла кровь...
— Ооль, — наконец выдавил он. — Белокожий.
Вайми резко выпрямился.
— Ты видел его? Здесь?
— Да. Он... он говорил со мной. Предлагал вернуть домой. В обмен на... — Димка запнулся. — Не знаю, как это назвать. Душу?.. Служение?..
— И что ты ответил? — голос Вайми был напряжённым.
— Отказался, — Димка поднял на него глаза. — Я правильно сделал?
Вайми долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.
— Правильно. Такие... сделки никогда не кончаются добром, — он помолчал. — Ты сильнее, чем думаешь. Не каждый может отказаться от того, что ему предлагают.
— Он говорил, что дома меня ждёт великая судьба, — тихо сказал Димка. — Что я стану знаменитым, богатым, счастливым. А здесь я только всё порчу.
— И ты поверил?
— Не знаю, — Димка сжал рукоять меча. — Часть меня — верит. Часть — хочет домой. Часть — хочет всё бросить и бежать куда глаза глядят. Но другая часть... — Он замолчал.
— Другая часть?..
— Другая часть знает, что если я сейчас уйду, я никогда себе этого не прощу, — Димка посмотрел на Вайми. — Потому что здесь мои друзья. И я не могу их бросить.
Вайми ничего не сказал. Только положил руку ему на плечо и сжал.
— Идём, — сказал он. — Надо развести костёр. И рассказать остальным.
— О чём?..
— О том, что Червь — не единственное, чего нам стоит бояться в этом лесу.
* * *
Как Файму всех ни подгоняла, выбраться из леса в этот день не удалось. После полудня небо затянули низкие, тяжелые тучи, пошёл дождь, и даже ей быстро стало ясно, что продолжать путь в такую погоду не стоит. Что-то прикинув, она повела отряд на запад — и вскоре вывела его к небольшому озеру, на берегу которого они остановились на привал. Здесь росли странные деревья, похожие на земные ели, но с плотной, кожистой листвой вместо иголок. Ветви их шатрами спускались к земле и под ними было совершенно сухо — только вот темно и пахло гнилью, а разводить тут костёр, даже самый маленький, не стоило, чтоб не подпалить всё дерево.
Плюнув на всё, Антон разделся до плавок и сел на берегу озера, глядя на дождь. Странное здешнее солнце скрылось за тучами и вокруг не осталось ничего, кроме серого неба, такой же серой, спокойной воды и темной, поникшей зелени. Если б не отчетливо зеленоватый оттенок облачной хмури и вовсе казалось бы, что он где-то у бабушки в деревне, и мальчишка печально вздохнул. Пусть Ириса и красавица — но домой всё равно хотелось. И сильно. Здесь, в этом мире, он наприключался уже так, что хватило бы на три жизни вперёд — и больше приключаться не хотелось...
Старею, наверное, с усмешкой подумал Антон, устраиваясь поудобнее. Травяные заросли здесь, на берегу, были настолько густыми, что под ними не чувствовалась земля...
Как-то вдруг ему вспомнился один весьма... трепетный сон про Ирку — как он гнался за ней по бескрайней травяной равнине под бесконечным полем хмурых туч, словно летел в обдающем нагое тело холодном, влажном ветре... а такая же нагая девчонка бежала впереди, и он знал, что если получится её догнать, то случится нечто... невероятно потрясающее...
Антон вздохнул, вспомнив Ирку, её широко расставленные миндалевидные глаза, темно-серые и очень блестящие, составлявшие странный контраст с чувственным ртом... и ещё более странный контраст с её черными волосами и смуглой кожей. В своё время эти глаза буквально свели его с ума — он и думать ни о чем не мог, пока с Иркой не вышло подружиться. Смешно, но лишь узнав её поближе он понял, что глаза — вовсе не самое лучшее в ней. Ирка была умной, начитанной, с удивительно живым характером, и...
Словно решив напомнить о себе, Маахисы затеяли купаться. Не нагишом, слава богу, однако их... э-э-э... костюмы и без того отличались крайней практичностью. В них можно было спать и купаться, не испытывая никаких неудобств. Антон правда не знал, понравилось ли бы ему всё время ходить так (и босиком!) — но смотреть на это было приятно. На девчонок, по крайней мере...
Мальчишка усмехнулся, вспомнив, как Аглая отказывалась брать его с остальными на пляж — не затем, что он заплывал за буйки, а потому, что он повадился с недавних пор подсматривать за купавшимися и переодевавшимися девчонками, даже не стесняясь — для него в их красоте не было ничего постыдного, а вот интересовала она почему-то теперь очень...
Рядом с ним на траву плюхнулся Серый, тоже в плавках, и Антон смущенно покосился на него — за купавшимися девами он предпочёл бы наблюдать в одиночестве...
— Ты заметил? — вдруг спросил Сергей.
— Что? — Антон невольно закрутил головой.
— За всё время Маахисы ни разу ни поссорились. Ни разу. Между собой, по крайней мере.
— И что? — удивился Антон.
— Вспомни, сколько мы с тобой цапались, хотя мы и друзья? До мордобоя порой доходило! А они — ни-ни. Похожи на детишек из назидательной книжки: "Да, мам!", "Нет, мам!", "Можно мне ещё раз подмести пол, мам?"
Антон фыркнул.
— А вот непохожи. Скорее, на привычных к дисциплине.
Серый всё ещё как-то странно смотрел на Маахисов.
— Хорошо воспитали, похоже.
— Угу — ремнём и линейкой, — буркнул Антон. В его представлении ничем иным нельзя было воспитать таких вот... образцовых детей.
— Пониманием осознанной необходимости.
Мальчишки вздрогнули, потом обернулись на беззвучно подошедшую сзади Файму. Она смотрела на них сверху вниз, но без той суровости, какую Антон невольно ожидал. А потом и вовсе села рядом, поджав босые ноги и глядя на озеро. Мальчишка невольно поёжился — ему стало неловко, но уйти он всё же не решился. Получилось бы невежливо... да и смотреть на Файму тоже было очень приятно, чего уж там... Только вот она Антона немного пугала. А иногда — и больше, чем "немного". Всё в ней было... чуть слишком, даже на его весьма широкий взгляд. И красота в том числе. Она тоже была... немного слишком. И сама Файму... пугала. В качестве главы отряда её ещё можно было терпеть, а будь она, к примеру, его старшей сестрой, он бы, наверное, давно утопился бы в кислом молоке или стал этим... как там его... неврастеником. А то и вовсе заикой...
— Нам тоже про "осознанную необходимость" твердили, — наконец буркнул он. — Только толку-то...
— У вас ведь ещё социализм, да? — быстро повернулась к нему Файму. Тон у неё был такой, словно она сказала что-то вроде "У вас ещё хвосты не отвалились, земноводные". — А у нас коммунизм. Давно уже.
— А как это — коммунизм? — спросил вдруг Серый.
— Ну... — Файму задумалась. Похоже, ей никогда раньше не приходилось отвечать на этот вопрос, с усмешкой подумал Антон. — У нас бессмертие, я говорила же. А у мьюри вот помирают. И огорчаются при этом чрезвычайно.
— А что это за мьюри-то?
Файму вздохнула. Потом мотнула головой, видимо сообразив, что об этом она ещё им не рассказывала.
— У нас один народ, но две системы. Два государства — Союз и Федерация. У нас, в Союзе, коммунизм, а в Федерации — капитализм. Мерзость. Там даже дети вынуждены себя продавать всяким извращенцам, чтобы заплатить за обучение. Я сама в сети видела... ролики рекламные, где они предлагают... всякое такое, — её перёдернуло.
— А у вас не предлагают? — насмешливо спросил Сергей.
Файму посмотрела на него волком.
— А у нас всё бесплатное. Так что ребенкам невинным у нас нет нужды через попу зарабатывать — их и так неплохо кормят. Тем более, что секс с ребенком — у нас вообще что-то с трудом представимое. Если про такого товарища узнают... ой, это ему не понравиться. Смертной казни у нас нет, а вот вдумчивое лечение электричеством и скипидарными клизмами бывает иногда. То есть с этой стороны ребенкам ничего не угрожает. Так что ролик-то такой повесить можно, но все ж решат, что детская фантазия. А потом ухи надерут. И зад.
— Это здорово, конечно, но как вы там жили? — упрямо спросил Антон.
Файму вновь задумалась.
— Плохо помню уже, — наконец неохотно признала она. — Это, знаешь, пятьсот лет назад было. Да и видела я не так, чтобы очень много. Когда я сюда попала, мне всего шестнадцать исполнилось.
— А всё же?
— Дружелюбие. Это, наверное, главное. Никто никого не задирает, не оскорбляет, тем более, не требует ему служит. Один из главных законов Союза, кстати — у нас в принципе нет прислуги из разумных существ. Даже официанты в ресторанах или там в гардеробе сотрудники всё равно считаются таковой и плевать, сколько сил уйдёт на автоматизацию. Вместо них — делаем роботов. Даже если будут проблемы с искусственным разумом. Просто запрещено платить за такую работу, и всё тут.
Антон удивленно вскинул голову.
— Стоп — при коммунизме деньги?..
Файму не менее удивлённо взглянула на него.
— А как без них-то? То есть, коммунизм коммунизмом, а бюджет у нас есть, и зарплата, и хозрасчёт даже. Это детям только всё бесплатное.
— А, это как у нас при товарище Сталине были всякие артели, — сказал Сергей. — То есть, деньги у вас есть, но не буржуям, а каждому по труду?
Файму кивнула.
— Да. Штрафы за антиобщественное поведение тоже есть. И премии на производстве. И Государственные премии даже, огромные. Но это честно заработанные деньги за гениальные открытия, а не буржуинская спекуляция акциями.
— А официантам и гардеробщикам почему платить нельзя? — напомнил Антон.
— Нельзя использовать неквалифицированный труд. Почти единственное исключение — медперсонал, да и то, там по возможности тоже роботов ставят. Работать не обязательно руками... можно и головой.
Файму заговорила какими-то не своими словами — должно быть теми, что ей вдалбливали в школе, и Антон невольно усмехнулся. Аглая вела себя так же, и иногда получалось смешно...
— Это прекрасно, конечно, — но как вы все такими стали? — спросил Серый. — Это самое важное же.
Файму прикусила губу. Видно, ей не очень-то хотелось отвечать на этот вопрос... только вот деваться ей было уже некуда. Сама завела разговор на эту тему...
— Всё началось с того, что Джаннэт Лирон, основатель Союза и великий учёный, изобрел детектор личности, с помощью которого и стал отбирать себе сторонников. Образцовых коммунистов, то есть.
