— Вы с ума сошли! — товарищ Сергей подскочил со стула и стал крутить головой в поисках телефона. — Кто вам дал право?
— Я осведомлён, чьи это дети, — охладил его порыв я. — Твёрдость приобретается закалкой, в тепличных условиях санатория её не достичь. Как по мне, в будущем, из них вырастут превосходные врачи.
— Да не в этом дело. А если они угодят немцам в плен? Вы понимаете, какой рычаг давления можно получить на их родителей? Это вам не сушки с печеньем.
— Разве? На Сталина тоже рычаг нашли? В медсанбате с противошоковой службой проблемы, а они единственные специалисты под рукой. Кстати, по поводу 'печенек', хозяйствует здесь Вера Степановна. Мы у неё на постое, паёк можете сдать ей и ко всему прочему, она недурно управляется с иголкой и ниткой.
Как знак, подтверждающий её профессию, в углу стоял затянутый в чёрную ткань манекен с торчащими булавками, существовавший в комнате как бы нашим третьим молчаливым жильцом. Товарищ Сергей посмотрел на меня, на манекен и уверенно произнёс:
— Подворотничок я пришиваю сам, — раздражённо, чуть ли не огрызнулся он.
— В таком случае, проконтролируйте, что бы привезёнными мешками с песком обложили дом и не переживайте за деток высокопоставленных партийных работников. Весь прибывший в санаторий из особого списка персонал пройдёт через фронтовые медсанбаты.
* * *
В доме темнело, несмотря на зажжённый светильник и отражённые от снега лучи заходящего солнца. Там, за богато расшитыми забавными узорами занавесками, светило стремительно уходило за горизонт. Виднелся закат, не залюбоваться которым было немыслимо. Однако никто и не думал наслаждаться этими мгновениями. Не потому, что скучно в подмосковной провинции, где никогда ничего не происходит. От открытой заслонки печи доносились пряные ароматы свежеиспечённого пирога и собравшиеся за столом братья Де Кнорре были слишком рациональны, хотя ничто человеческое было им не чуждо. Поставив на деревянную подставку исходящий паром отварной картофель с котлетами, мужчина в светло-коричневом свитере призывающем жестом махнул другому рукой — мол, налетай, пока не остыло. Хоть и представил Борисов Веру Степановну как специалиста по портняжному делу, хозяйка оказалась опасна, такие как она, располагают к себе с помощью вкусной еды. Так что на 'пироги' лучше было не налегать. Не успеешь опомниться, а ты уже лепишь пельмени и рассуждаешь о том, как лучше солить огурцы. Сам же товарищ Сергей положил в тарелку маринованный перец с чесноком, винегрет и покосился на рюмки.
— Ну что, брат, — душевно произнёс он, — с возвращением на родную землю.
Александр Дмитриевич де Кнорре поднял рюмку. За годы их разлуки, время с его лица выдавило всё, кроме усталости, и из-за этого стало почему-то добрым.
— Серёжа, ты даже не представляешь, как долго я мечтал, что мы когда-нибудь встретимся. Вот так, после парной, за столом. И что бы обязательно была русская печь, простая деревенская еда, образа в углу, лампадка. Да я уже родной язык почти забыл. Наших ведь немного осталось.
'Теперь вспомнишь', — подумал товарищ Сергей и понял для себя: несмотря на долгую разлуку задушевного разговора с братом не случилось. Долгие годы Сашка не подавал о себе ни слуха, ни духа. Каждый делал свою карьеру, и никто ни на кого за это не обижался. Если честно, то ему было глубоко по барабану на новости из джунглей Индокитая, знойной Сирии или продуваемой суровыми ветрами Норвегии, как, наверное, и Александру вряд ли интересны потуги в расследовании оступившихся партийных идиотов, и мизерные успехи, которые ещё как-то грели сердечко. Слишком разные они стали, поэтому спросил вслух совершенно не то, о чём бы стоило говорить:
— Скучал по родным местам? — улыбнулся товарищ Сергей, заметив, как жадно брат разглядывает всё вокруг.
— Соскучился, — честно признался он. — Но как же тут холодно!
Несмотря на мороз на улице, в доме было тепло, вот только старший де Кнорре пожаловался вовсе не на погоду. Он так же почувствовал прохладность со стороны брата. Вроде и нет никого у них ближе, а из-за упрямого характера оказались как те два дуба, растущих порознь, каждый на своём холме. Вспомнили про двоюродных братьев — Георгия и Фёдора. Александр обещал написать им и оба замолчали.
Третья рюмка прошла без тоста. Каждый вспомнил о потерях и молча выпил.
— Кстати, а как ты с Борисовым познакомился?
— В Индокитае. Он искал для защиты африканских приисков того, кто служит давно и переживёт всех. Официально нас представили друг другу в Сайгоне, но первая встреча состоялась в больнице филиала Ханойского госпиталя де Ланессана. Пока я валялся в бреду, он мне руку пришил.
Товарищ Сергей посмотрел на вычурный, почти полный графин с водкой, оставленный хозяйкой избы вместе с посудой. Не похоже, что от скромной дозы выпитого алкоголя брат стал нести какую-то ересь.
— Вижу, ты удивлён, — произнёс Александр, закатывая рукав. — Такой термин как эволюционно консервативный механизм посттранскрипционной регуляции что-нибудь говорит? И мне ничего, а факт вот, полюбопытствуй. Наш военврач Житомирский тоже развёл руками.
Внимательно осмотрев шрам, можно было признать, что усилий по лечению было приложено достаточно. На руке у сгиба локтя остались следы от укуса какого-то крупного зверя, чьи клыки украсили бы трофейную комнату любого заядлого охотника. Будь за столом освещение ярче, возможно было бы всё рассмотреть пристальнее, но и при свете керосинки явно читался переход, будто кожа от локтя до кисти немного другая, отличная от всего тела.
— Вот, чем он тебя подкупил, — еле слышно пробормотал товарищ Сергей.
— И не только меня. Он вытащил с того света всех моих людей. Точнее выкупил.
— Я решил, что была неудачная охота, — высказал своё предположение товарищ Сергей, косясь на шрамы. — Отца ведь так же за руку укусил волк.
— Охота? Нет, брат. Вышел такой афронт, что вспоминать не хочется. Мы угодили в яму. Нас травили как медведя в берлоге на потеху желтомордым обезьянам, бросали ядовитых змей вместо еды. Из питья только дождевая вода. Хотя мы заслужили подобное обращение, но побывать в моей шкуре я не пожелаю никому. В прошлом году в Норвегии, когда мы давали немцам прикурить под Эльвегардсмоене, мне пришло от него письмо, и если бы я не следовал полученным рекомендациям, то там бы и остался. В итоге со своей полубригадой встал под знамёна де Голля, теперь мы здесь. Русские, поляки, чехи, французы, испанцы... есть даже остзейский барон. Давай, за наши прочные шкуры, которые сколько не дырявь, а всё зарастают вновь.
Александр налегал на котлеты, хрустел квашеной капустой, припомнив рачительную экономку семьи и её выражение: 'Капуста — самая лучшая закуска: подать не стыдно, а съедят не жалко'; отдавал должное бесподобному аромату ржаного хлеба, и всё никак не мог наколоть на вилку соскальзывающий грибочек.
— Ты сказал желтомордым? — уточнил товарищ Сергей.
— Да, желтомордые японские ублюдки, — с полным ртом произнёс он. — Или ты думаешь, вьетнамские князьки на одном энтузиазме поднимали восстания? Там давно тлеет, но без топлива извне огонь не разгорится. Собственно говоря, ничего необычного не происходит. Серые будни с редкими всплесками начальственных дрязг, никого, за исключением самих участников, не интересующих. Жизнь в Индокитае по-прежнему сонная, однообразная и пьяная от гашишного дыма. И рассказывать о ней больше нечего. Ладно, что мы всё обо мне.
— С того момента, как мы не сошлись во взглядах на революцию, времени прошло изрядно. Я никогда не жил с оглядкой на нашу семью, может, поэтому и не завёл свою. Сразу скажу: участвовал, в основном в Туркестане. Служу в Ленинграде. Должность не назову. Вчера прибыл оттуда.
Товарищ Сергей собрался подложить в опустевшую тарелку брата котлету, однако, несмотря на активные заверения в потрясающем вкусе щучьих котлет, Александра он явно не впечатлил: испорченный средиземноморскими соусами главный любитель рыбных блюд в семье стал консервативен в своих предпочтениях, а может, просто наелся.
— Ле-нин-град, — пробуя произнести по слогам, скривился Александр. — Дурацкая затея переименовывать города. Мудрый учится на опыте предков, а дурака сколько ни учи... К сожалению, о мудрости нам в каждом новом поколении остаётся только мечтать. Что дала игра в патриотизм покойному императору в четырнадцатом году? И твои большевики пошли по той же дорожке. Имя даётся один раз. Или ты не согласен со мной?
— Я дал себе слово, не спорить с тобой сегодня, — спокойно произнёс товарищ Сергей.
— Вот, накуксился, — улыбнулся Александр, почувствовав, что брат разделяет его мнение. — Это правильно, младший. Извини, если обидел. Qui évoque le passé s'en repent (Кто вспоминает прошлое, тот раскаивается в нём). Так что там, в Северной столице, как дома?
— Город в осаде, бомбят, плохо с электроэнергией, трамваи иногда не выходят на линию, не хватает продовольствия, карточки не всегда можно отоварить. У автоматов по продаже угля и пеллет постоянные очереди. Но, не смотря на все беды, город живёт, с двадцать пятого октября вновь заработали школы .
— Постой, в газетах писали, что в Петербурге едят торф, а большевики с голода жрут детей.
— Вот и гадай, шутишь ты сейчас или нет, — недовольно поморщившись, произнёс товарищ Сергей. — Ты-то представляешь, что собой представляет торф? За пару дней до моего отъезда я посетил театр. Полный зал, а голодным представления не нужны. Буфет, между прочим, работал как до войны, с шампанским и конфетами. Так что опечатка в твоих газетах. Детей учат, а те в свою очередь грызут не торф, а гранит науки. Я, между прочим, как раз по одному из этих вопросов и был там.
— Стал учителем? — съёрничал Александр.
— Сопровождал нашего общего знакомого...
'И двое суток урегулировал нововведения, подчищая за ним, — мысленно добавил про себя товарищ Сергей. — Никак американец понять не может, что создаёт лишь красиво переливающиеся мыльные пузыри. Как там у Фауста: Где нет нутра, там не поможешь потом'.
— ...Нарком Потёмкин получил письмо от Международного конгресса учителей, прошедшего в Бостоне. В Индии по нашим образцам и их заказу напечатали двадцать тысяч учебников. Несложно догадаться, кто оказался одним из попечителей.
— В таком случае тут больше политики.
Товарищ Сергей кивнул. О том, что основной целью посещения города был вопрос о материально-техническом обеспечении за счёт парголовских предприятий Штаба Войск внутренней обороны Ленинграда , разумеется, не прозвучало. В его задачу входила поддержка предложения Кузнецова, на которое 'общий знакомый' всецело ответил согласием. Необходимое сырьё просто волшебным образом продолжало регулярно поступать в осаждённый город, а артели по количеству выпускаемой продукции превзошли сами себя, выдавая сто десять процентов нормы за смену. На фронт шли амуниция, дополнительные рации, пулемёты и отремонтированная техника. Руководство могло приписывать эти заслуги себе, но Жданов прекрасно понимал, какая курица несёт золотые яйца и жал на все рычаги, только бы не случились кардинальные изменения.
Наконец ускользавший груздь попался, и новый тост о пользе образования не заставил себя долго ждать. Старший де Кнорре вспомнил Павловское училище и заметно расстроился, когда узнал, что преемственности в советское время не вышло, а 2-ю Ленинградскую школу авиамехаников, которая размещалась в здании, уже эвакуировали.
— В общей сложности, — подвёл итог товарищ Сергей — сто три школы смогли возобновить работу, и мы обеспечили всех учеников, начиная от тетрадки с форменной одеждой и заканчивая питанием.
— Школы это замечательно. Наверно, это одна из немногих заслуг большевиков, но ты не договариваешь. Мы смотрели с ребятами карту, германцы вот-вот возьмут Тихвин, оборвётся последняя ниточка снабжения. В газетах могут насочинять всё что угодно, но мы люди военные и отдаём себе отчёт, что произойдёт.
— Убеждён, — со всей серьёзностью произнёс товарищ Сергей — в штабах это тоже понимают и делают всё необходимое. Фронт удержат.
— Французы так же веровали в непогрешимость своих генералов, а в результате сдали Париж. Я до последнего момента был уверен, что нас перебрасывают туда, на Ладогу. Наш общий знакомый собрал моих интендантов и вернул спустя сутки с чрезвычайно озабоченными лицами. Нам выдали зимнее обмундирование, бельё с начёсом, свитера. Мы принялись за изучение заболоченной местности, пригнали три Потеза-650, тренировались в десантировании с инструкторами из Авиньон-Пюжо. Пять прыжков с парашютом между прочим, а в итоге оказались в шестидесяти верстах от Москвы. Если мы, отдельный парашютно-десантный батальон особого назначения здесь, то дела совсем плохи.
Правда, если бы в этот момент немцев спросили, насколько печальны их дела, они бы так же признались в этом. Похоже, информацией о противнике и что предстоит делать, делиться с братом Борисов не спешил и товарищ Сергей сменил тему.
— Кстати, пока ты парился, я стал свидетелем странного поведения твоих людей. Что за придурок, похожий на цыгана бегает по селу и пытается всучить жителям деньги?
— Это Пьер, он нормальный парень и не какой-то там пройдоха, хоть и исполняет должность фурье. Между прочим, за зенитным пулемётом ему нет равных. Где-то здесь, под Москвой его прадед был с Наполеоном, и он пытается вернуть честное имя семьи.
— Сто тридцать лет прошло, — напомнил товарищ Сергей. — Не поздновато ли?
— Разве срок давности имеет значение, когда на кону честь? В Великой армии прадед Пьера был барабанщиком, мальчишка лет десяти-двенадцати. В те времена войска сопровождали целые таборы, а вивандье (vivandiere) так вообще носили сабли. Мужчины гибли, на их место вставали дети, часто с теми же фамилиями, внесённые в реестр полка. Иначе не выжить. Отступая из Москвы, в какой-то деревне тот украл овчинный тулуп. Говорят, реликвия передавалась по наследству.
Товарищ Сергей встал из-за стола и подбросил в топку печи пару поленьев, пошурудив там кочергой.
— Лютые холода были в ту зиму, — произнёс он, ставя кочергу на место. — Видимо, благодаря этому тулупу, мальчонка пережил мороз и в своё время появился на свет дедушка Пьера.
Облокотившись на спинку стула скрещивая руки на груди Александр кивнул.
— Именно так он и рассказывает, а теперь пытается вернуть деньги за тулуп. Он мечтатель. Как бы не описывал ту обворованную деревню его пращур, вряд ли он её отыщет. Куда только не уносила его бурная фантазия, когда мы летели сюда. Так что я не препятствую. Многие в курсе и даже сообразили фонд поддержки.
— Пустое это. Он бы ещё про лошадь на предмет покататься спрашивал. Народ и так на нервах: беда за бедой, да ещё эвакуация.
— Парадокс, — протянул Александр, — если говорить начистоту, последние четверть века в России, куда не ткнись, везде какая-то беда. В Европе иначе, нет того напряжения. Будто ворожит кто-то.
Товарищ Сергей невольно посмотрел в угол на икону, но аргументировать, как он это обычно делал, обличая мракобесие, не стал. Наоборот, упрямо молчал, ожидая, что вот-вот брат не выдержит и объяснится сам. Или вообще скажет, будто предыдущие слова были шуткой. Однако Александр взирал на него с серьёзным взглядом, и улыбаться не торопился. О ворожбе на вред России говорили во все времена, особенно когда становилось тяжко и вместо анализа действия руководителей кивали на гадящую англичанку, подлых японцев, коварных немцах и прочих содомитов с вредителями. Конечно, сейчас обстоятельства отличались, как и обстановка, но многим было легче принять в качестве реального оправдания некое абстрактное проклятие.
