Как знак, подтверждающий её профессию, в углу стоял затянутый в чёрную ткань манекен с торчащими булавками, существовавший в комнате как бы нашим третьим молчаливым жильцом. Товарищ Сергей посмотрел на меня, на манекен и уверенно произнёс:
— Подворотничок я пришиваю сам, — раздражённо, чуть ли не огрызнулся он.
Похоже, мое решение направить приписанных к нам выпускников поближе к фронту сломало какие-то договорённости. Товарищ Сергей не стал ничего говорить, а просто закрыл глаза. Он так делал, когда в голове кружились мысли, одна безумнее другой и вычленить из всего хаоса нужную и верную — сразу не удавалось. Он хотел спросить, зачем я это сделал, но сам знал ответ на этот вопрос. Когда стало по-настоящему жарко, испытывающий до этого дефицит кадров врачебный корпус санатория вдруг стал наполняться невероятными темпами. Уже в сентябре не было ни одной незакрытой вакансии, а ведущие специалисты обзавелись интернами. С точки зрения товарища Сергея, санаторий являлся 'тёплым местечком', а для меня возникшая ситуация вызывала только радость. Чем больше врачей пройдут через 'университеты' Корабля, тем будет лучше. Знания юноши и девушки получили самые передовые, и внедрять их нужно немедленно, спасая жизни и здоровье советских людей. Ну, а методы? Так я и не золотой червонец, чтобы всем нравиться.
— В таком случае, — заметив, как успокоилось дыхание товарища Сергея — проконтролируйте, что бы привезёнными мешками с песком обложили дом.
Как правило, любое посещение мною медицинского учреждения после знакомства и беглого осмотра продолжалось пожеланием взглянуть на список первой необходимости. Обычно он был стандартным, начинавшийся с морфия, хлороформа, кислородных баллонов и заканчивающийся гипсом с перевязочными средствами. Ещё не было ни одного случая, когда из составленного ещё до войны перечня в тридцать позиций, чего-то было в достатке. Служба тыла старалась и насколько я знал, склады не пустовали, но по какому-то странному стечению обстоятельств в нужном месте и в нужное время то, что было жизненно необходимо — не присутствовало или было не в нужном количестве. Заканчивались визиты передачей на дальнейшую реабилитацию тех, кого вернуть в строй уже не было ни какой возможности.
* * *
В доме темнело, несмотря на зажжённый светильник и отражённые от снега лучи заходящего солнца. Там, за богато расшитыми забавными узорами занавесками, светило стремительно уходило за горизонт. Виднелся закат, не залюбоваться которым было немыслимо. Однако никто и не думал наслаждаться этими мгновениями. Не потому, что скучно в подмосковной провинции, где никогда ничего не происходит. От открытой заслонки печи доносились пряные ароматы свежеиспечённого пирога и собравшиеся за столом братья Де Кнорре были слишком рациональны, хотя ничто человеческое было им не чуждо. Поставив на деревянную подставку исходящий паром отварной картофель с котлетами, мужчина в светло-коричневом свитере призывающем жестом махнул другому рукой — мол, налетай, пока не остыло. Хоть и представил Борисов Веру Степановну как специалиста по портняжному делу, хозяйка оказалась опасна, такие как она, располагают к себе с помощью вкусной еды. Так что на 'пироги' лучше было не налегать. Не успеешь опомниться, а ты уже лепишь пельмени и рассуждаешь о том, как лучше солить огурцы. Сам же товарищ Сергей положил в тарелку маринованный перец с чесноком, винегрет и покосился на рюмки.
— Ну что, брат, — душевно произнёс он, — с возвращением на родную землю.
Александр Дмитриевич де Кнорре поднял рюмку. За годы их разлуки, время с его лица выдавило всё, кроме усталости, и из-за этого стало почему-то добрым.
— Серёжа, ты даже не представляешь, как долго я мечтал, что мы когда-нибудь встретимся. Вот так, после парной, за столом. И что бы обязательно была русская печь, простая деревенская еда, образа в углу, лампадка. Да я уже родной язык почти забыл. Наших ведь немного осталось.
'Теперь вспомнишь', — подумал товарищ Сергей и понял для себя: несмотря на долгую разлуку задушевного разговора с братом не случилось. Долгие годы Сашка не подавал о себе ни слуха, ни духа. Каждый делал свою карьеру, и никто ни на кого за это не обижался. Если честно, то ему было глубоко по барабану на новости из джунглей Индокитая, знойной Сирии или продуваемой суровыми ветрами Норвегии, как, наверное, и Александру вряд ли интересны потуги в расследовании оступившихся партийных идиотов, и мизерные успехи, которые ещё как-то грели сердечко. Слишком разные они стали, поэтому спросил вслух совершенно не то, о чём бы стоило говорить:
— Скучал по родным местам? — улыбнулся товарищ Сергей, заметив, как жадно брат разглядывает всё вокруг.
— Соскучился, — честно признался он. — Но как же тут холодно!
Несмотря на мороз на улице, в доме было тепло, вот только старший де Кнорре пожаловался вовсе не на погоду. Он так же почувствовал прохладность со стороны брата. Вроде и нет никого у них ближе, а из-за упрямого характера оказались как те два дуба, растущих порознь, каждый на своём холме. Вспомнили про двоюродных братьев — Георгия и Фёдора. Александр обещал написать им и оба замолчали.
Третья рюмка прошла без тоста. Каждый вспомнил о потерях и молча выпил.
— Кстати, а как ты с Борисовым познакомился?
— В Индокитае. Он искал для защиты африканских приисков того, кто служит давно и переживёт всех. Официально нас представили друг другу в Сайгоне, но первая встреча состоялась в больнице филиала Ханойского госпиталя де Ланессана. Пока я валялся в бреду, он мне руку пришил.
Товарищ Сергей посмотрел на вычурный, почти полный графин с водкой, оставленный хозяйкой избы вместе с посудой. Не похоже, что от скромной дозы выпитого алкоголя брат стал нести какую-то ересь.
— Вижу, ты удивлён, — произнёс Александр, закатывая рукав. — Такой термин как эволюционно консервативный механизм посттранскрипционной регуляции что-нибудь говорит? И мне ничего, а факт вот, полюбопытствуй. Наш военврач Житомирский тоже развёл руками.
Внимательно осмотрев шрам, можно было признать, что усилий по лечению было приложено достаточно. На руке у сгиба локтя остались следы от укуса какого-то крупного зверя, чьи клыки украсили бы трофейную комнату любого заядлого охотника. Будь за столом освещение ярче, возможно было бы всё рассмотреть пристальнее, но и при свете керосинки явно читался переход, будто кожа от локтя до кисти немного другая, отличная от всего тела.
— Вот, чем он тебя подкупил, — еле слышно пробормотал товарищ Сергей.
— И не только меня. Он вытащил с того света всех моих людей. Точнее выкупил.
— Я решил, что была неудачная охота, — высказал своё предположение товарищ Сергей, косясь на шрамы. — Отца ведь так же за руку укусил волк.
— Охота? Нет, брат. Вышел такой афронт, что вспоминать не хочется. Мы угодили в яму. Нас травили как медведя в берлоге на потеху желтомордым обезьянам, бросали ядовитых змей вместо еды. Из питья только дождевая вода. Хотя мы заслужили подобное обращение, но побывать в моей шкуре я не пожелаю никому. В прошлом году в Норвегии, когда мы давали немцам прикурить под Эльвегардсмоене, мне пришло от него письмо, и если бы я не следовал полученным рекомендациям, то там бы и остался. В итоге со своей полубригадой встал под знамёна де Голля, теперь мы здесь. Русские, поляки, чехи, французы, испанцы... есть даже остзейский барон. Давай, за наши прочные шкуры, которые сколько не дырявь, а всё зарастают вновь.
Александр налегал на котлеты, хрустел квашеной капустой, припомнив рачительную экономку семьи и её выражение: 'Капуста — самая лучшая закуска: подать не стыдно, а съедят не жалко'; отдавал должное бесподобному аромату ржаного хлеба, и всё никак не мог наколоть на вилку соскальзывающий грибочек.
— Ты сказал желтомордым? — уточнил товарищ Сергей.
— Да, желтомордые японские ублюдки, — с полным ртом произнёс он. — Или ты думаешь, вьетнамские князьки на одном энтузиазме поднимали восстания? Там давно тлеет, но без топлива извне огонь не разгорится. Собственно говоря, ничего необычного не происходит. Серые будни с редкими всплесками начальственных дрязг, никого, за исключением самих участников, не интересующих. Жизнь в Индокитае по-прежнему сонная, однообразная и пьяная от гашишного дыма. И рассказывать о ней больше нечего. Ладно, что мы всё обо мне.
— С того момента, как мы не сошлись во взглядах на революцию, времени прошло изрядно. Я никогда не жил с оглядкой на нашу семью, может, поэтому и не завёл свою. Сразу скажу: участвовал, в основном в Туркестане. Служу в Ленинграде. Должность не назову. Вчера прибыл оттуда.
Товарищ Сергей собрался подложить в опустевшую тарелку брата котлету, однако, несмотря на активные заверения в потрясающем вкусе щучьих котлет, Александра он явно не впечатлил: испорченный средиземноморскими соусами главный любитель рыбных блюд в семье стал консервативен в своих предпочтениях, а может, просто наелся.
— Ле-нин-град, — пробуя произнести по слогам, скривился Александр. — Дурацкая затея переименовывать города. Мудрый учится на опыте предков, а дурака сколько ни учи... К сожалению, о мудрости нам в каждом новом поколении остаётся только мечтать. Что дала игра в патриотизм покойному императору в четырнадцатом году? И твои большевики пошли по той же дорожке. Имя даётся один раз. Или ты не согласен со мной?
— Я дал себе слово, не спорить с тобой сегодня, — спокойно произнёс товарищ Сергей.
— Вот, накуксился, — улыбнулся Александр, почувствовав, что брат разделяет его мнение. — Это правильно, младший. Извини, если обидел. Qui évoque le passé s'en repent (Кто вспоминает прошлое, тот раскаивается в нём). Так что там, в Северной столице, как дома?
— Город в осаде, бомбят, плохо с электроэнергией, трамваи иногда не выходят на линию, не хватает продовольствия, карточки не всегда можно отоварить. У автоматов по продаже угля и пеллет постоянные очереди. Но, не смотря на все беды, город живёт, с двадцать пятого октября вновь заработали школы .
— Постой, в газетах писали, что в Петербурге едят торф, а большевики с голода жрут детей.
— Вот и гадай, шутишь ты сейчас или нет, — недовольно поморщившись, произнёс товарищ Сергей. — Ты-то представляешь, что собой представляет торф? За пару дней до моего отъезда я посетил театр. Полный зал, а голодным представления не нужны. Буфет, между прочим, работал как до войны, с шампанским и конфетами. Так что опечатка в твоих газетах. Детей учат, а те в свою очередь грызут не торф, а гранит науки. Я, между прочим, как раз по одному из этих вопросов и был там.
— Стал учителем? — съёрничал Александр.
— Сопровождал нашего общего знакомого...
'И двое суток урегулировал нововведения, подчищая за ним, — мысленно добавил про себя товарищ Сергей. — Никак американец понять не может, что создаёт лишь красиво переливающиеся мыльные пузыри. Как там у Фауста: Где нет нутра, там не поможешь потом'.
— ...Нарком Потёмкин получил письмо от Международного конгресса учителей, прошедшего в Бостоне. В Индии по нашим образцам и их заказу напечатали двадцать тысяч учебников. Несложно догадаться, кто оказался одним из попечителей.
— В таком случае тут больше политики.
Товарищ Сергей кивнул. О том, что основной целью посещения города был вопрос о материально-техническом обеспечении за счёт парголовских предприятий Штаба Войск внутренней обороны Ленинграда , разумеется, не прозвучало. В его задачу входила поддержка предложения Кузнецова, на которое 'общий знакомый' всецело ответил согласием. Необходимое сырьё просто волшебным образом продолжало регулярно поступать в осаждённый город, а артели по количеству выпускаемой продукции превзошли сами себя, выдавая сто десять процентов нормы за смену. На фронт шли амуниция, дополнительные рации, пулемёты и отремонтированная техника. Руководство могло приписывать эти заслуги себе, но Жданов прекрасно понимал, какая курица несёт золотые яйца и жал на все рычаги, только бы не случились кардинальные изменения.
Наконец ускользавший груздь попался, и новый тост о пользе образования не заставил себя долго ждать. Старший де Кнорре вспомнил Павловское училище и заметно расстроился, когда узнал, что преемственности в советское время не вышло, а 2-ю Ленинградскую школу авиамехаников, которая размещалась в здании, уже эвакуировали.
— В общей сложности, — подвёл итог товарищ Сергей — сто три школы смогли возобновить работу, и мы обеспечили всех учеников, начиная от тетрадки с форменной одеждой и заканчивая питанием.
— Школы это замечательно. Наверно, это одна из немногих заслуг большевиков, но ты не договариваешь. Мы смотрели с ребятами карту, германцы вот-вот возьмут Тихвин, оборвётся последняя ниточка снабжения. В газетах могут насочинять всё что угодно, но мы люди военные и отдаём себе отчёт, что произойдёт.
— Убеждён, — со всей серьёзностью произнёс товарищ Сергей — в штабах это тоже понимают и делают всё необходимое. Фронт удержат.
— Французы так же веровали в непогрешимость своих генералов, а в результате сдали Париж. Я до последнего момента был уверен, что нас перебрасывают туда, на Ладогу. Наш общий знакомый собрал моих интендантов и вернул спустя сутки с чрезвычайно озабоченными лицами. Нам выдали зимнее обмундирование, бельё с начёсом, свитера. Мы принялись за изучение заболоченной местности, пригнали три Потеза-650, тренировались в десантировании с инструкторами из Авиньон-Пюжо. Пять прыжков с парашютом между прочим, а в итоге оказались в шестидесяти верстах от Москвы. Если мы, отдельный парашютно-десантный батальон особого назначения здесь, то дела совсем плохи.
Правда, если бы в этот момент немцев спросили, насколько печальны их дела, они бы так же признались в этом. Похоже, информацией о противнике и что предстоит делать, делиться с братом Борисов не спешил и товарищ Сергей сменил тему.
— Кстати, пока ты парился, я стал свидетелем странного поведения твоих людей. Что за придурок, похожий на цыгана бегает по селу и пытается всучить жителям деньги?
— Это Пьер, он нормальный парень и не какой-то там пройдоха, хоть и исполняет должность фурье. Между прочим, за зенитным пулемётом ему нет равных. Где-то здесь, под Москвой его прадед был с Наполеоном, и он пытается вернуть честное имя семьи.
— Сто тридцать лет прошло, — напомнил товарищ Сергей. — Не поздновато ли?
— Разве срок давности имеет значение, когда на кону честь? В Великой армии прадед Пьера был барабанщиком, мальчишка лет десяти-двенадцати. В те времена войска сопровождали целые таборы, а вивандье (vivandiere) так вообще носили сабли. Мужчины гибли, на их место вставали дети, часто с теми же фамилиями, внесённые в реестр полка. Иначе не выжить. Отступая из Москвы, в какой-то деревне тот украл овчинный тулуп. Говорят, реликвия передавалась по наследству.
Товарищ Сергей встал из-за стола и подбросил в топку печи пару поленьев, пошурудив там кочергой.
— Лютые холода были в ту зиму, — произнёс он, ставя кочергу на место. — Видимо, благодаря этому тулупу, мальчонка пережил мороз и в своё время появился на свет дедушка Пьера.
