Спустя пару минут от злости и раздражения не осталось и следа. На синем небе сияло солнышко, невдалеке о чём-то мягко перешёптывались облачка, а мы, забыв про бинокли, блаженно щурясь и подбадривая наших лётчиков, наблюдали, как врезается в заледеневшую корку заводи не вышедший из штопора 'юнкерс'. Два истребителя с красными звёздами разогнали фашистскую свору, и низко пролетая над селом, ушли на восток.
Повторной атаки так и не случилось. Тратить силы и время на бесплодные попытки пробить оборону на этом участке немецкое командование смысла не видела. На текущий момент это было не рационально и не отвечало проверенной успехами тактике, когда удары наносились в самое слабое место. Раньше они были полностью уверенны, что ничего невозможного не существует, любые чудеса можно было объяснить, любые преграды снести, было бы достаточно сил и терпения. Только ни того ни другого уже не было в достаточном количестве.
Похоже, это поняли все и, раздав распоряжения, капитан поспешил на блокпост. В здании церкви уже как год прекратились службы, но использовать первый этаж в качестве штаба де Кнорре не захотел, выбрав под него укреплённый блиндаж у моста, хотя купеческий дом с ёлкой как место ставки, подражая великому Кутузову так же оставался. У перекрытой щели на лавочке, дымя папиросами, его ожидали два су-лейтенанта, Дюваль и Жирар, подразделения которых омрачили всё настроение от сегодняшней победы. В руках у каждого было по исписанному листку — отчёту. Поддавшись вперёд, искрящиеся гневом глаза капитана впились в своего подчинённого.
— Так что вы думаете о наказании, Дюваль?
Су-лейтенант открыл рот и тут же закрыл. Потом вновь открыл его. Ни слова не вырвалось наружу.
— Я понял, — серьёзно сказал де Кнорре. — Спасибо за доклад, Дюваль. Проверьте зенитные пулемёты лично, чтобы в следующий раз они пугали немецкие самолёты не только своим присутствием. Теперь по молодому пополнению. Те, кто выполнял манёвр ползком, пусть уберут сожжённые у храма машины, а те, кто позабыл, как стоит перемещаться под обстрелом противника — отправляются на поле с белым флагом и соберут все тела.
Глянув на фамилии потерь, он добавил:
— Место захоронения на краю сельского кладбища. Наших отдельно. Я помолюсь за них. Вы можете идти.
Су-лейтенант Дюваль тактично напомнил:
— Сбежавшие из траншеи и попавшие под бомбы не христиане.
— Бог для солдат един, — обронил Александр Дмитриевич.
— У вас очень доброе сердце, капитан, — произнёс Дюваль, отдавая честь.
Как только первый су-лейтенант покинул курилку, Александр Дмитриевич резко повернулся, обратив свой взгляд на второго, с выступающим из-под финской шапки-ушанки орлиным носом. Долгое совместное бремя службы оставляет свой след, приобретая характер скитания по граням инфернальной ленты Мёбиуса — когда излишне повторять что-то много раз сказанное при схожих обстоятельствах. Жирар прошёл с ним Индокитай и если вместе не пуд соли съели с одного котелка, то около того. Но одно дело, когда оконфузились новобранцы и совсем другое, проверенный боец.
— Почему не пристрелил? — жёстко спросил он. — Только не говори мне, что правильность поступка определяется не тем, как хорошо или плохо он выглядит, а тем, каковы его последствия. Не каждый, кто служил со мной в Легионе был лучшим, но лучшие всегда служили со мной. Пусть так всё и остаётся.
— Солдат испугался немного больше, чем все остальные. Робер отличный миномётчик и взрывом бомбы его не пронять, но этот дикий вой сирены после контузии свёл его с ума. Он осознал, мой капитан.
Подскочив к подчинённому с прытью, удивительной для его возраста и должности, де Кнорре обрушил на су-лейтенанта град столь отборных выражений, что мало что понявший Жирар рефлекторно вытянулся во фрунт. В отличие от английского, язык Мольера не безнадёжен, но и он пасует перед русским. Просто не та структура, не та гибкость, не та сила у слова. Выстраданный и отточенный на плацу русский-военный может передать и яркость, и колорит, и взрывной характер иронии, которую и уловить не с первого раза удастся из-за иносказаний.
— Ещё один подобный случай, — произнёс он в конце спича — и я заставлю всю роту носить юбки. Вы знаете мои правила: первому ворвавшемуся в траншею врага трое суток отпуска; первому же сбежавшему. В общем, привяжите Робера верёвкой за ногу как козу. Накормите солдат. Свободен.
Вернувшись в дом в мрачном настроении, Александр Дмитриевич нахмурился, точно старейшина туземцев, которому показали фокус с картами, не удосужившись разоблачением. За столом, укутавшись в лоскутное одеяло из-под которого виднелись босые ноги, сидела девушка. На натянутой у печи верёвке висела её мокрая гимнастёрка с ушитыми галифе и элементы белья не фабричного производства. Заметив вошедшего, она предприняла попытку встать и по-французски поприветствовать капитана, но вышло совсем не понятно. Всё-таки пытаться избежать простуды от переохлаждения парой глотков спирта не самая хорошая идея.
— Стоило отлучиться на часок, как прихожая завалена какими-то мешками, не штаб, а проходной двор ... кто эта мадмуазель? — раздражённо спросил капитан у брата, расстёгивая ремни и вешая полушубок на первый попавшийся гвоздь. — Бабы на войне — магнит для неприятностей.
А мадмуазель, сиськи по пуду работать не буду в это время сложила голову на стол и тихонько засопела, открыв на обозрение чуть больше положенного приличию.
— Присланный переводчик, — тихо ответил товарищ Сергей и вместо того, чтобы поднести щепоть к губам и сладострастно причмокнуть, показывая своё восхищение, как это сделал в самом начале доклада Рославцев, просто поправил сползшее одеяло.
Покрутив головой, Александр Дмитриевич задал очевидный для него вопрос:
— А где представитель?
— У немцев, — ответил я, упорядочивая отчётность. — Машину перехватили по дороге, похоже, диверсанты.
На самом деле нет ничего необычного, что подозрительные вещи случаются постоянно, но если в детстве вы читали не только умные книги, но и Эмиля Габорио — то всегда найдёте что-нибудь этакое, выбивающиеся из систематизации или упорядочивающей логики.
— Не хочу показаться невежливым, — произнёс Александр, не отводя глаз от бюстгальтера — но не кажется ли вам, эта история немного странной?
— Поначалу мы так и подумали, — вставая из-за стола, подтвердил суждения брата комиссар. — Ведь настоящий шпион должен выглядеть как кроткий невзрачный бухгалтер. А тут два метра красоты. Связались с особым отделом дивизии, запросили описание переводчика. Всё сошлось. Отнесу ка я её на кровать.
Пока совершался 'рыцарский поступок', я отсортировал документы, которые уйдут в финансовую часть в Кубинку. Хотя оклады 'интернационалистов' и были приравнены к окладам Красной армии, но существовали ещё контракты и прочие договорённости. Тот же Виктор, обеспечивающий связь на колокольне к своим 675 рублям как радиотехник, имел право на 50% надбавку, а погибшие в начале боя зуавы выполняли особо опасное задание и их наследникам помимо страховых сумм достанутся за него дополнительные деньги. Отдельными бланками шли премии. Артиллеристам Блажея Кравчика за сожжённые танки, зенитчикам за сбитый самолёт, экипажу САУ Лютикова и конечно, авиаторам. Ошибочно утверждать, будто на войне всё иначе, чем в мирной жизни. Не иначе, за хорошо выполненную работу так же премируют, просто концентрация иная.
— Тогда как? — спросил капитан, едва товарищ Сергей прикрыл дверь и вернулся к столу. Он подтянул к себе стул, повернул его спинкой к столу и уселся верхом, упёршись подбородком на скрещенные ладони. Его лицо, задумчивое и хмурое выглядело слишком усталым.
— Полуторку остановили для проверки документов. Видимо ожидали более важную птицу, но в итоге согласились на старшего лейтенанта. Пока немцы мусолили командирскую книжку с направлением от штаба, девица отошла в кустики, а когда стала свидетельницей захвата, бросилась бежать в лес. Ваш Рославцев вытащил её из болота едва живой.
— Счастливый случай?
— Похоже на то, — пожал плечами товарищ Сергей и встал со стула, направляясь к телефону. — Надо бы в политуправление дивизии доложить. В грузовике листовки везли. Почти всё сгорело.
— Сгорело и бог с ними с этими листовками, — махнул рукой Александр Дмитриевич. — Вы на всякую чепуху тратите ресурсы.
— Не говори так, — одёрнул брата товарищ Сергей. — Это тоже война, только на другом уровне.
Честное слово, лучше бы они водки выпили. Кипящая в душе негативная энергия выплеснулась наружу.
— Листовки, листовки! Много германцев перешло на вашу сторону? — буквально выплюнул капитан. — Один-два, да и то не понятно с какой целью, а ваших? Весь советский строй держался на страхе и лжи, а когда возник страх посильнее, и вскрылась правда, весь боевой дух испарился как пар. Я видел в газете фотографию и не в 'Паризер Цайтунг' (Pariser Zeitung). Так там тысячи тысяч. И что, все поголовно трусы? Сможешь объяснить? Лучше бы вы солдатам разрешали отправлять домой трофейные сапоги да баб привозили для поднятия боевого духа.
Товарищ Сергей заинтересованно посмотрел в мою сторону, что не укрылось от капитана. Не иначе, вспомнил из рапорта, как я предлагал Мухину куртизанок и справедливо полагал, что история могла повториться. Случай же с сапогами произошёл у нас под носом, и опозоренного перед строем красноармейца спасло лишь два фактора. Первое, появление 'французских коммунистов' (за которых принимали бойцов де Кнорре); и второе, что не испугавшись, он показал однополчанам письмо, исходя из которого ребёнок в деревне ходит босым и постоянно болеет.
— Так, хорошие мои, — произнёс я, вынимая из портфеля пол-литровый успокоитель. — Для начала, подпишите 'боевые'.
— Что, нет ответа? — удовлетворившись своей правотой, произнёс Александр Дмитриевич, принимая из моих рук листок.
На самом деле исчерпывающего ответа не дали ни через пятьдесят, ни через восемьдесят лет. Это тот случай, когда обобщая ещё больше запутываешься, но и промолчать не вариант.
— Как известно, — забирая листок и передав на подпись комиссару — огромные трагедии не могут происходить без громадных причин. Если отбросить тех, кто увидел в Гитлере шанс на 'расплату' со своими врагами со времён Гражданской и, заканчивая репрессиями, то у каждого из оставшихся тех 'тысячи тысяч' были свои причины сдаться в плен. Основная — страх перед смертью. Бороться с этим страхом можно либо индивидуально, либо массово с помощью религии. Рецепта его победить нет, лишь притупить. Это человеческий инстинкт.
— Коммунисты не бояться погибнуть за родину, — тут же бросил лозунг товарищ Сергей.
Профессиональная деформация, но я уже к ней привык, поэтому продолжил, не обращая внимания.
— Политические догмы коммунизма религией пока не стали, хотя Главное управление политической пропаганды ночами не спит, а к каждому политрука не поставить. Все остальные причины косвенные и то, что с позиций вашего батальона побежали в тыл и были готовы бросить оружие, говорит лишь о том, что нет достаточной слаженности и дисциплины. Солдаты сражаются с противником за своих, а не за какие-то абстрактные цели. Выводы делайте сами.
— Мнения своего не поменяю, — отрезал капитан. — Сирийцы были приняты в полк, а полк есть семья.
— Так и не меняйте, — не дав сорваться капитану, перебил его я. — Только не стоит оценивать работу политотделов как убогое начинание, борьба идёт за каждое слово. И у русского и у немца за плечами сидят ангелы, и каждый из них нашёптывает ровно столько, сколько подсказал антагонист. Прочтёт боец немецкую листовку, — я развернул бумажку — посмотрит на своего комиссара и поймёт, что никакого вранья в ней нет: он в атаку, а политрук в окопе отсидится...
Я передал по просьбе Александра Дмитриевича листок. Над текстом в карикатурном исполнении укоризненно указывая перстом, семитской наружности молодчик вопрошал: 'А ты сукин сын, что сделал для освобождения моей Родины?'
— ...Эту макулатуру — вновь заглянув в портфель — разбрасывали в Шлиссельбурге над фортом 'Огурец', где плечом к плечу бьётся наша морская пехота с политбойцами из роты НКВД и под Могилевом, где некоторые деятели партийного аппарата, не взяв раненых, эвакуировались со своим барахлом самолётом. Лично своими руками подбирал. Текст один в один, как под копирку. И вот парадокс — Шлиссельбург всё ещё наш, а там 'тысячи тысяч'. А вот эту, — вынимая ещё один листок — судя по всему, расклеивают наши диверсионные группы из московских комсомольцев. В прихожей их без счёта свалено.
Капитан взял из моих рук листовку и пробежал глазами по тексту.
— Бред какой-то.
— А с точки зрения политработников они мастаки хоть куда, — с неприкрытым сарказмом констатировал я.
В этот момент на кухне жалобно замяукал кот и послышался голос хозяйки: '...брысь! Поганец этакий'. Случай с животным несколько разрядил обстановку.
— Вы хотите донести, — Александр Дмитриевич на мгновенье замолчал, и в его животе предательски заурчало — что в Петербурге большевики справились со своей работой, наболтали нужному ангелу, а тут нет? А мне кажется, что не их пропагандисты обставили красных по всем статьям, а вы сами со своими колхозами обосрались. Когда человек ничем ни обладает, ничего не имеет, ему нечего защищать.
На кухне как нельзя вовремя вновь послышался шум вперемежку со звоном стальной миски. Вовремя, потому что накалившиеся эмоции в данной ситуации были не продуктивны. Раздражение, которое принёс с собой Александр Дмитриевич, следовало направить в конструктивное русло.
— На этом всё! Хватит пикировок — решительно заявил я, поднимаясь со стула. — Лучше уж про женские прелести и о ливанских проститутках, чем о политике. Кстати, — принюхиваясь — хозяйка! что у нас на обед?
О плоти солдату нужно заботиться не меньше чем о душе, иначе той держаться не в чем будет. Появившаяся из кухни Вера Степановна прибрала посуду за девицей, выставил на стол из печи два чугунка и, притащив из погреба керамическую крынку молча ушла. Высказав так сказать протест по поводу нахождения женской персоны, несмотря на уговор: баб не водить. Пока мы по очереди ходили к умывальнику мыть руки, на столе появился хлеб и несколько зубчиков чеснока.
— Товарищ Сергей, а не хотите ли размяться? — спросил я, закончив наливать в тарелку борщ. — Например, посетить ночью соседнюю деревню.
— У меня достаточно хлопот, — резко ответил комиссар, не иначе переваривая в себе тот факт, что в ином месте и формате за подобные утверждения про колхозы брату бы уже вызвали конвой и хорошо бы оградить его от посторонних. У нас любят не только писать наверх, считая, что Ему врут про страдания народа, но и сообщать куда следует, дабы открыть правду защитникам устоев на нижних уровнях.
Приняв половник из моих рук, он ненавязчиво вновь посмотрел на висящее женское бельё.
— Я не на амурные похождения вас подбиваю, — заметив направление его взгляда. — Утром в батальон наверняка прибудет новый представитель из штаба дивизии, и было бы замечательно в этот же день отправить его обратно, а с ними грузовичок с пленным.
