За 30 миль до линии фронта Ii часть

— Мародёры обнаружили у повешенного председателя колхоза схрон с утварью из разорённого в тридцать втором большевиками храма. Теперь меняют церковные атрибуты на продукты и папиросы у стариков.

Капитан вспомнил, как брат хвастался, что по области до войны были открыты множества магазинов сельскохозяйственной кооперации, прозванные 'стекляшками'. Ассортимент с его слов был настолько разнообразный, что французское шампанское терялось на полке в плотном ряду с прочими напитками, а сортов табака исчислялось десятком. Мадера вполне могла оказаться в подполе запасливого деревенского кузнеца как и папиросы. Вот только рассказанный Борисовым анекдот за карточным столом про еврея и листовки теперь не казался смешным. Люди везде одинаковы, в Сирии его интенданты из Иностранного Легиона покупали у противника топливо, в Индокитае патроны меняли на гашиш и услуги проституток. Здесь снабжение его батальона оценивалось идеальным, чего нельзя было сказать про 'Голубую дивизию'. Вермахт предпочитал в первую очередь беспокоиться о своих солдатах, обеспечивая союзников по остаточному принципу. Но что-то здесь было не так. Вместо десанта сюда следовало отправить одного пройдоху Жиля с парочкой грузовиков и через неделю занять траншеи без боя.

— То есть, — прервав воспоминания и покончив с размышлениями — если танк запустит двигатель, и пройдёт по мосту через Сясь противник посчитает, что работает трактор?

— Так точно, мой капитан. Более того, Карп, так они кузнеца кличут, предлагают вперёд пустить трактор, якобы волокущий танк. На мосту пост и мы сможем захватить его без хлопот. Гарнизона в деревне нет, только караул. А вот в Липной Горке испанцы квартируют в избах.

— Сорок минут на заливку в танк жидкостей и установку пулемётов! — отдал команду Де Кнорре и вновь обратился к Анатолию Фёдоровичу: — места дислокации разведали?

— Танкист озаботился, — ответил Рославцев, протягивая рисунок на листе в клеточку из ученической тетради. — Линия обороны сильно укреплена. Гаубицы на юго-западе, миномёты, ПТО, четыре ДЗОТа со станковыми пулемётами, минные поля, три сотни пехоты.

Два офицера подошли вплотную к своему командиру, намереваясь изучить листок при свете фонарика. По данным авиаразведки стационарные укрепления располагались совсем в других местах.

— Дюваль, Жирар, что скажете? — ткнув поочерёдно пальцем в листок и на свою карту в планшете, спросил капитан.

— Если следовать плану русских 'партизан', — растягивая слова, произнёс су-лейтенант Дюваль — то мы пройдём по мосту всей ротой как на параде через ворота Сен-Мартен (триумфальная арка в Париже). На вашей же карте, мой капитан, этому мешает два зенитных пулемёта.

— Жирар, а что советует тебе твой нос?

Офицер потёр кончик носа, ни сколько не обижаясь на своего командира.

— Мой нос чует запах прикопанного дерьма. Приглядитесь к обозначениям на рисунке. Он словно со стола германского штаба. Три креста это не кладбище — это минное поле, а противотанковые пушки русские рисуют иначе. Вспомните карту, которая была в блиндаже. Кто-то очень торопился, раз позабыл о таких мелочах.

Я рад, что хоть чему-то научил вас, — с предвкушением произнёс Де Кнорре. — Дюваль, кто из твоих сможет совладать с русским Т-26?

— Капрал Сладков. Он воевал на русском трофейном под Мадридом.

— За Франко?

— А что тут такого? Мой брат там же воевал за Республику, Сладков за путчистов. Так что никакой взаимной ненависти и обиды.

— Пусть подберёт себе экипаж, — натужно произнёс капитан. — Не доверяю я этим 'партизанам', только всё сделайте тихо. Если я ошибаюсь, они будут гулять на моё месячное жалованье.

— Мой капитан, — Жирар выпрямился по стойке смирно. — Осмелюсь доложить, что гулять не получится. Вы вчера прокутили месячное жалование с русскими красотками и даже залезли в долги.

Сутки тому назад Де Кнорре и представить не мог, что в изнемогающим от войны окружённом городе существуют так называемые 'квартирники', в которых собирается причастная к богеме публика и устраивает вечеринки в масках, где водка рекой и дамы до зари. Его двести долларов моментально растворились в угощениях и посещении приватных комнаток. Однако боевому офицеру никогда ни стоит сожалеть о потраченных деньгах на собственные удовольствия.

— Поучи рыбу плавать, — усмехнулся капитан и повернулся к ординарцу. — Анатолий Фёдорович, придумайте предлог и приведите чухонца с 'партизанами' по отдельности, когда они всё закончат.

Утопающий не выбирает, за что цепляться, он просто цепляется, чтобы спастись. На лице кузнеца Каарпо Орпо застыла такая концентрация, словно тот пытался прочесть в глазах Де Кнорре свою судьбу. Депортированный в тридцать девятом финн был одним из тех, с кем советская власть поступила правильно. Пусть не справедливо с точки зрения социального государства, но в духе защиты своих интересов. Не разделяющего любви к стране победившего пролетариата не стоит искушать, человек слаб и может совершить непоправимую ошибку. Вот только кто тогда мог представить, что враг окажется здесь, в сотнях километрах от Финской границы? Когда представители подполья попросили о помощи, кузнец уже знал, что нужно сделать. Потом был пулемёт без возвратной пружины, пара винтовок и полное доверие. Как со стороны получивших оружие партизан, так и со стороны оккупантов, когда Орпо донёс о партийном статусе председателя колхоза.

Шнурок с воротком на шее иной раз даст фору 'сыворотке правды', но всё равно было неприятно осознавать, что операция с десантом в тылу противника контролируется этим самым противником. Даже учитывая неполноту и скудность поступившей информации, воссоздать замыслы испанцев не представляло сложности. Их план был прост: трактор дотянул бы танк через мост и остановился бы у самого края, тем самым запечатывая проезд и оказавшиеся под миномётным огнём на открытой местности десантники, мало бы чем отличались от уток под прицелом оотников. Маломощный мотор лёгкого танка не сдвинет трактор весом 11 тонн, а пара 20-мм снарядов из 'эрликона' вновь обезвредят его, если что-то пойдёт вопреки задуманному.

Александр Дмитриевич считал себя не глупым человеком, а любой не глупый человек знает, что Фортуна не может улыбаться вечно. Взвешивая все плюсы и минусы приемлемо было отступить, но шанс переломить сложившуюся ситуацию всё же оставался. К тому же он почувствовал в себе решимость твёрдо идти до конца.

Память об изнуряющих тренировках работала как въевшийся рефлекс. Там, на полигонах где счёт на секунды, где прошла ещё одна жизнь порядок — условие выживания. Командир должен знать расположение каждого бойца, каждого пулемётного расчёта, стрелка с противотанковой винтовкой. Даже с закрытыми глазами или в плотном дыму. Хаос в подразделении — враг, который крадёт драгоценное время и задача командира в бою не допустить его. Там, где порядок, там успех. Де Кнорре бросил взгляд на своих бойцов. Оставить за собой деревню и удержать четыре сотни метров линии фронта — им было под силу. Две тройки наиболее подготовленных солдат уже как с четверть часа растворились в ночи, беззвучно пробираясь к зенитным пулемётам у моста. Русло реки Сясь совсем не широкое, метров восемь-десять, но по темноте танк может проехать только тут. Берега коварны и если местность не изучена досконально, то риск застрять превышает все разумные пределы. Мост необходимо было захватить всеми правдами и неправдами. Безжалостный и колючий холод сейчас являлся союзником. Притаившиеся в окопах испанцы всей своей плотью ощущали прелести русской зимы, вгрызающейся в тела до самых костей. Вне всяких сомнений, мысли у них были далеки от реализации задумки командиров. Время неумолимо шло, приближался рассвет, а прибывший на убой отряд десантников так и не появлялся. Нет ничего печальнее на охоте, как перегореть, когда в ожидании зверя адреналин уже схлынул и притупившиеся чувства близки к апатии. А тут ещё каждый вздох обжигающий лёгкие как глоток жидкого азота и не покурить и костра не разжечь и показывающий за минус двадцать термометр оружейника не добавлял радости. Тут даже у опытного охотника на вторую ночь подряд зародиться мысль о напрасной затее. Что же говорить о простых солдатах?

— Жирар, — обратился капитан к лежащему рядом на снегу су-лейтенанту. — Забыл вам перед вылетом сказать, можете написать дяде, что его пушка больше не служит немцам. Вчера она разделила судьбу своей сестры.

— Взорвался снаряд в стволе? — уточнил Жирар.

— Да, детонация фугасной полуторатонной гранаты. Не просто так конечно. Немцы так ревностно охраняли 20-ти дюймовую гаубицу от русских, что позабыли о проверке прибывших боеприпасов. Пусть на заводе в Ле-Крёзо знают, — их вины в этом нет.

— Хм... старик как-то утверждал, что на испытания в Бретани летом восемнадцатого тоже было не всё однозначно.

— Во всяком случае, когда нам снова выпадет возможность покуролесить с теми дамочками, вам с Дювалем не придётся переживать, что в ответственный момент в зад прилетит осколок от французской гаубицы.

— Если доживём, — пробормотал Жирар, проведя пальцем по стволу ракетницы.

Бормотание су-лейтенанта прервал Виктор с танковым шлемом на голове и рацией за спиной. Дважды стукнув пальцем по клавише тангенты, он доложил командиру:

— Главный капрал Жофрре на месте, блиндаж с пулемётной спаркой наш.

'Всё же эта ручная 'Ленинградка' незаменимая штука, — подумал Александр. — Без неё в подобной ситуации пришлось бы действовать по-старинке, посыльный или система сигналов'.

— Второе отделение застряло на минном поле, — прервал его размышления радист. — Неизвестная конструкция.

— Тысяча чертей, — выругался капитан. — Я рассчитывал на этот 'эрликон'. Виктор, передай Дювалю, по сигналу ракетницы пусть забросают позицию гранатами. Не самое лучшее начало, но какое есть. Сладкову начать движение.

Испанцы, успевшие закрепиться здесь с начала зимы, создали за неделю многослойную и продуманную систему оборонительных сооружений перед своими траншеями. Две линии обороны с ДЗОТами, десятки метров спиралей 'Бруно' между разбросанных по заснеженному полю деревянных крестовин и густо оплетённых колючей проволокой колышков, способных зацепить и задержать пехоту. Минные поля, отсекающие целые сектора пространства и противотанковый ров, вырытый советскими военнопленными, тела которых так и остались на дне. Но в тылу всё было иначе. Даже готовясь противодействовать десанту, успеть, что-нибудь сообразить кроме миномётно-пулемётной засады было немыслимо, да и особо не требовалось.

Солнце над лесом поднималось выше. Лучи пробивались сквозь ветви, ложились золотыми пятнами на снег. Кусочки льда сверкали и переливались как россыпь горного хрусталя. Воздух был чистый, прозрачный, звонкий — такой, каким он бывает после ненастья. Но стоило отвести взгляд в сторону или даже под ноги, как становилось понятно, что здесь произошло пару часов назад. Дюваль с Жираром принесли капитану данные по потерям в уцелевший у моста блиндаж. Тот кивнул им, мотнув головой в сторону грубо сколоченного из подходящих по размеру берёзовых стволов и крышки артиллерийского ящика стола, продолжая общаться по телефону, оставленному старыми хозяевами. Жирар хрипло кашлянул, но промолчал, оставляя рапорт на столе.

— Есть продолжать в том же духе, — сказал он тихо, но отчётливо в трубку.

На его лице проступила маска полного равнодушия, такая же флегматичная, как и брошенная никуда фраза:

— Только не спеша. Тогда дольше проживёшь.

Произнёс просто, практично и без лишних сантиментов. Для его офицеров в этих словах была инструкция к выживанию, пусть и переданная не так доверительно, зато предельно доходчиво.

— Сколько в строю? — не вдаваясь в отчёты, спросил он.

— Если легкораненых не отправить в госпиталь, то тридцать четыре рядовых, один главный капрал, два капрала, два су-лейтенанта и вы, — ответил Дюваль, прислонив ранец к ножкам стола.

Потери были ожидаемы, как-никак атака перешла в рукопашную, а в ней уж как повезёт. В траншеях полегла как минимум половина и дурацкая прихоть его офицеров, убедивших воевать с привычным французским оружием, вышла боком. Советские ППД были на порядок эффективнее MAS-38 переделанных под патрон ТТ (7,62х25 мм).

— Танк? — после небольшой паузы на осмысление поинтересовался капитан.

— Сладков уверяет, что запас хода на пять-десять километров и без серьёзного ремонта это снова кусок железа, — доложил Жирар. — В конце боя он угодил под 'толкушки' и струю из огнемёта.

— В таком случае пусть оставит технику 1-ой отдельной гренадёрской бригаде и обязательно получит расписку. А к вам Дюваль, у меня вопрос, что за заминка случилась у 'эрликона'?

— Испанцы поставили растяжки из русских 37-мм мин. Хитрая конструкция. В сложившейся обстановке провести разминирование не представлялось возможным.

— Тогда как объяснить успех главного капрала Жофрре? Или на его пути не было минного поля?

— Растяжки со стороны реки на месте, мой капитан. Они никуда не делись.

— Я это и без вас знаю.

Дюваль не стал выдумывать и высказал то, что пришло в голову.

— Полагаю, под толстым слоем снега люди Жофрре их не заметили и проползли. Невероятное везение, боюсь, но со старшим капралом в карты больше никто играть не сядет.

— Вас только карты волнуют, Дюваль, — посетовал капитан. — Что по трофеям?

Имущество врага — законный трофей для победителя. Далёкий от войны человек назовёт подобное мародёрством, но какое дело до того, что скажет сидящий в тепле и уюте голодному и замерзающему на морозе солдату? Термин 'трофеи' вообще часто заменяют на 'мародёрство' те, кто в борьбе не приложил и крохи усилия. Обычно, этим грешат командиры, желающие, чтобы вся добыча досталась им, а не разошлась по карманам и ранцам тех, кто её действительно заслужил. Де Кнорре относился к трофеям как к предмету, не требующему ни каких дополнительных пояснений: что в бою взято, то свято. Деньги и ценности шли в кассу батальона, дополнительный провиант в котёл, редкое обмундирование — баталеру, оружие — нуждающимся, предметы быта на обмен. Есть люди, которые брезговали прикасаться к имуществу убитых. Ну что сказать, извращенцев всегда хватает. Потому, что когда стоит вопрос о выживании, белоручки первыми покидают этот мир. В траншеях нож или пистолет могут повысить шансы пережить день, тёплые носки и свитер продлить жизнь на морозе, а фляга с вином успокоить совесть. Вот только в этот раз, вываленный из ранца на газету предмет, ввёл капитана в задумчивость. Возле неравномерных кучек из часов, колец, серёжек, золотых зубов и помятых купюр с монетами, лежал серебряный портсигар. В Индокитае военврач Житомирский поменял его на опиум для раненых и теперь, совершив чуть ли не кругосветное путешествие, вещь снова вернулась к хозяину. Точнее вернётся в ближайшем будущем. Это был хороший знак.