* * *
(декабрь 1941 г. Абхазия)
Кортеж замедлился и остановился. На въезде перед КПП образовалась небольшая очередь из двух повозок запряжённых ослами. Как понял Митякин, по выдолбленному ещё до изобретения динамита тоннелю навстречу двигался грузовик и гужевой транспорт придержали, а может, просто не пускали. По крайней мере, милиционер из машины сопровождения перебросился парой слов с постовым и сел обратно, махнув рукой, давая команду на движение. Вид на сам посёлок открывался постепенно. Он выглядел не просто большим, за счёт особенностей ландшафта и множества хвойных деревьев он казался огромным, раскинувшимся по обе стороны стекающей к морю с облагороженным каменными блоками руслом горной речке. Непосредственно в долине, в нескольких местах берега соединялись как в Ленинграде мостами, где вместо грифонов и коней Петра Карловича стояли скульптуры аргонавтов, несомненно, побывавших здесь и набиравших питьевую воду на свой корабль именно из этой реки. Высунувшись в окошки автобуса, дети крутили головами во все стороны и разглядывали с нескрываемым интересом всё вокруг и в частности сорокафутовые мачты ветрогенераторов возле гидроэлектростанции и руины средневековой башни. Древность переплеталась с современностью и кажется, абсолютно не мешали друг другу.
Ещё дореволюционная, обходившая старинную церковь мощеная чёрным булыжником дорога за тоннелем врезалась в камень с одного бока и была узковата, но дальше расширялась, спускаясь серпантином вниз. Автомобили свободно могли двигаться в обоих направлениях, и машина с автобусом медленно покатились, притормаживая в поворотах, с каждой минутой приближаясь к саду и застройке. За мандариновыми деревьями разместились хозяйственные постройки, теплицы, автозаправочная станция и начиналось предместье, протянувшееся до водонапорной колонны — серое и абсолютно унылое, застывшее во времени с того самого момента как князь этих земель Шервашидзе прокутил в Петербурге остатки наследства и забросил поместье. А вот дальше всё заиграло совсем другими красками. Исчезли заборы-стены из сложенных без всякого раствора друг на дружку камней и стыдливо прячущиеся за ними лачуги. Пропала ветхость и кривизна, побеждённая архитекторами и инженерами. Тротуары были отделены от проезжей части рядами саженцев платанов, предполагавшие давать в будущем знойным летом отличную тень и за ними проглядывали дома, в основном двухэтажные, из местного серого камня с мансардами, слюдяными крышами и открытыми балконами. Выполненные пусть и в разнообразном стиле с различными декоративными элементами строения с расстояния мало отличались друг от друга, хотя определённо создавали индивидуальность. Было в них что-то общее. На самом деле их объединяли лишь выкрашенные белой краской рамы и развешанные ящики с цветами, а то, что некоторые стены начинали увиваться плющом и диким виноградом, ничего не меняло. В общем, выглядели дома уютно и местами красиво. Ближе к морю обстановка менялась, строения прирастали этажностью и появлялись вывески различных торговых и общественных заведений, двери которых то и дело открывались впуская и выпуская посетителей. По тротуарам двигалось множество пешеходов, в основном женщины, но ещё больше здесь было детей. Несмотря на зиму, погода стояла теплая, и школьники носились по улице как воробьи. Машины миновали кипарисовую аллею, свернули налево и разделились. Автобус с милицейской машиной направился в сторону моря к пионерскому лагерю, а чёрный 'паккард' продолжил путь прямо. Переехав по мосту, пассажиры будто оказались в средиземноморском посёлке. Квартал так и назывался — Маленькая Лигурия. Домики на четыре комнаты с внутренним двором из грубого камня, ладирийского кирпича, утопающие в хвое и запахах эфирных масел разместились уступом на нескольких террасах, в попытке отвоевать у реликтового леса немного свободного места. Безмятежную атмосферу дополняли скачущие по кедрам белки.
Митякин посмотрел на сидящую рядом супругу.
— Нравится?
— Я всё время жду, когда включат сирену, — испуганно произнесла она.
Снабженец вздохнул. Ирина угодила под обстрел и если бы не пожарные, погибла бы под завалом в огне. Каждый раз после того случая, когда в Ленинградских дворах дворники крутили диски ревуна (МПВО), она пряталась под стол и кричала. Нервный срыв, как говорили врачи; тревожно-фобическое расстройство, которое можно было облегчить, лишь уехав подальше от войны. Он не стеснялся просить за незнакомых людей и друзей, но когда речь шла о себе и близких, его словно подменяли. Митякин становился нетерпим к любым поблажкам и мог быть даже груб. На эвакуации Ирины Митякиной настояла терапевт санатория Мила Вильевна, вписавшая её в списки перед самым отъездом группы в первых числа декабря. Митякин как раз был в Москве, только вернувшись из командировки и как наудачу, должен был отправляться в Очамчиру на табачную фабрику.
— Борис Витальевич, — подал голос шофёр. — Приехали, я схожу, ворота открою. По соседству дом Ершова, но он его сдаёт каким-то шишкам из Москвы. Они бельё на вашу сторону вывешивают и всё косятся на ваше авто.
Водитель, представившись как Ашот Сагассер, встретил Митякиных на лётном поле Поти и всю дорогу, пока догоняли автобус с детьми, развлекал их то анекдотами, то разнообразными историями. Так что к концу пути его называли по имени.
— Чего на него коситься, Ашот? — Митякин провёл рукой по приборной панели. — Паккард как паккард, сто пятидесятая серия. Бывает и получше. Даже не знал, что мы их завозили.
— Эта служебная, в городке полно пятьдесят седьмых чехов (Tatra T57B), а вам выделили 'Вандерер' (Wanderer), мечта, — водитель цокнул языком, выходя из машины. — Едешь, и все тебя видят, уважение. Такие только у лётчиков. Красная, как зёрнышко граната.
Снабженец усмехнулся, но не из-за людского любопытства и зависти, а из-за поступка Ершова. Бывший завхоз, прозванный коллегами 'Плюшкин в квадрате' со старым сточенным карандашом не мог расстаться без сожаления. Даже если за него платили как за коробку, а уж согласиться сдавать дом в аренду... тут бы и грузовика с кубинским ромом не хватило бы. В этот момент Митякин заметил, как из окон соседнего дома за ними наблюдают. Причём не украдкой из-за занавески, а довольно серьёзно, через оптику, похоже снимая на фотоаппарат. Из второго окна вообще торчал ствол охотничьего ружья. Прямо как недавно в Гаване, когда они с Солью и Сахаром навещали несговорчивого итальяшку. Охранники мафиози предпочитали обрезы, и картечь из их лупар доставила немало хлопот. На осмысление увиденного ушло пару мгновений. Не умолкая ни на секунду, отпирая ворота, водитель продолжал болтать под шум работающего двигателя про красный родстер, а Борис в это время перебирался на место за руль.
— Под стол! — крикнул он супруге, и та послушно рухнула между сиденьями, прикрыв уши ладонями.
Митякин включил заднюю передачу и под визг колёс рванул через тротуар между кипарисами. Лобовое стекло пошло трещинами, дверца хлопнула, а сзади раздался визг жены. Боковое стекло вдруг осыпалось крошкой, металл звякнул и Борис увидел, как Ашот Сагассер бежит к машине, стреляя в него из нагана. Он инстинктивно дёрнулся, непроизвольно нажал на педаль тормоза и в этот миг крышу авто пробила свинцовая пуля, улетев в приборную панель. Шляпа слетела под ноги, а вместе с ней что-то сковывающее внутри. Дуновение смерти обострило реакцию тела до немыслимых величин, ему показалось, что даже пыль в воздухе зависла вместе с клочками обшивки. Левая нога выжала сцепление, правая рука сменила передачу и всё за мгновенье не доступное ни одному автогонщику. Промчавшись по мосту, он успел бросить взгляд в зеркало. Рядом с дорогой пробежала пушистая белка. Она обернулась, проводила машину взглядом, а затем скрылась в траве и показалась у одного из деревьев, шустро взбираясь вверх на крону, словно ничего и не было.
Погони не случилось, а истерика супруги сообщала, что они выбрались живыми. Раненые кричат иначе. 'К морю', — принял решение он, там, у причала пионерского лагеря стоял оборудованный радиотелефоном для экстренной связи баркас.
* * *
(Ленинград, декабрь 1941г. квартира на набережной канала Грибоедова)
Яков Самуилович оказался импозантным толстячком, не фэти (Fatty), как описывал его Борисов, а скорее страдающим от диеты пухляком, смотрителем квартиры-музея, где в 1905-ом году как-то раз сподобились собраться революционеры для обсуждения важных и неотложных дел. По крайней мере, табличка на двери сообщала именно об этом, но вот незадача, экскурсий здесь никто не проводил, хотя и зарплата с усиленным пайком и прочие льготы и огороженная территория с садом были закреплены за сотрудниками.
Он был седым, но ещё крепким старичком в идеально сидящем на нём коричневым костюме. Лживая доброжелательная улыбка, тёмные проницательные глаза, внушительный нос, мясистые большие уши и явно вставные передние зубы. В общем, ювелир внушал, и как ему казалось, должен был вызывать доверие всем своим видом. А если этого было недостаточно, то на помощь посетителям приходила обстановка кабинета. Без сомнения старинная и дорогая мебель из тёмного дерева и кожи, заполненные книгами стеллажи, хваставшие солидными дорогими переплётами, монументальный письменный стол, связанные с профессией предметы на нём, картины на стенах, ковёр на полу, наборной паркет: всё говорило о достатке, преуспевании и надёжности проверенной годами.
— Никаких имён. Мне передали, что вы хотите оценить красный австралийский алмаз? — сразу перешёл к делу он.
— Это так, — ответила Оболенская и принялась рассматривать интерьер.
Толстячок сжал перед собой ладони в замок. В комнате повисла тяжёлая, звенящая как натянутая струна тишина. Минута-другая, а ситуация оставалась без изменений. Не соизволивший приветствовать даму толстяк оставался сидеть за столом, а Вера Аполлоновна изучала полотно Айвазовского.
— Позвольте взглянуть, — наконец, выдавил из себя Яков Самуилович, раздражённый тем, что вынужден был просить.
— Завтра, — неожиданно для ювелира произнесла Оболенская. — Я убедилась, что вы тот, кто мне нужен.
* * *
Редкие фонари перед парадными, робко отвоёвывая у мрака пространство, создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними плясали полоски тьмы, где тоска навевала, и можно было передохнуть, нащупывая подошвой россыпь песка. Ленинградские старики старались беречь силы, а пуще — здоровье. Оступиться и поскользнуться в сложившейся ситуации грозило смертельными неприятностями. Пенсионеры стали обузой, слабым звеном в стальной цепи, удерживающей на плаву окружённый врагами город-броненосец. Изредка проезжал продуктовый трицикл с включённой фарой, высвечивая лица немногих прохожих бредущих к открытию народной столовой в Кирпичном переулке. В это мгновенье убиравший огромной лопатой снег дворник пристально вглядывался, сличая профиль или анфас с выданными фотокарточками. Чужак всегда будет выделяться, даже посреди толпы. Тем более с такой отличительной приметой в голодающем городе. Ещё минуту я смотрел на улицу, пока в бункер киоска самообслуживания, наконец, загрузили последний мешок с брикетами, и выскочил флажок, сообщавший о наличии товара. Прощальный подарок от Елизаветы Абрамовны, сумевшей убедить руководство района поставить автоматы и подписать договор с артелью на обслуживание. С началом зимы купить уголь почти невозможно, в свободной продаже его нет, только по карточкам и то, отстояв ни один час в очереди, а почти пятикилограммовый пакет с дровяным топливом за двадцатикопеечный жетон — подспорье в хозяйстве работающего ленинградца у которого этого лишнего часа и нет. Но не это главное. Забота о населении — вот что определяет градус в социальных отношениях между властью и народом.
В доме Жако, на последнем этаже располагалась служебная квартира, курируемая наркоматом Госконтроля, где до войны иногда размещали командировочных или использовалась для встреч, не допускающих огласки. Так же, в случае перехода партии на нелегальное положение, она становилась одной из штаб-квартир, поэтому помещение было оборудовано всем необходимым: начиная от телефона с радиосвязью, до лаза на чердак. Раз в неделю тут убирались, натирали паркет, зажигали свет в комнатах, создавая иллюзию проживания, и даже приглашали из внештатных сотрудников старушку с внучкой растопить титан, пока работает водопровод да походить и пошуметь. Случайных людей здесь быть не могло.
Разлив по чашкам чай, товарищ Сергей подвинул в мою сторону вазочку с малиновым вареньем и уставился на меня, с застывшим, как жук в янтаре выражением на лице, человека — готового слушать.
— Всё началось с поиска убийц Храпиновича, — начал я — и если бы не прозорливость Хорошенко и череда случайных совпадений, эта рыжая гнида так бы и сидела в своём кабинете.
— Понимаю, — участливо кивнул он. — Как же Мехлис с его чутьём проморгал?
Да элементарно, мог бы ответить я. Такие как Зисельс подобны плесени, но и появляются они не спонтанно, а лишь в подготовленных местах. Там, где нормой стало повиниться заранее, да тут же набросать на пол соломки из имён и событий, а иногда и сразу листочек подсунуть с доносом: если бы не некоторые, то... Что, товарищ Сергей не знает, как бывает на ступеньках по карьерной лестнице или самодурство высокомерных начальников и лизоблюдство подчинённых исчезло? А сколько таких приспособленцев сейчас в Смольном? Его риторический вопрос страшен тем, что все знают на него ответ, но не хотят его услышать. Корни вертикали власти питаются разнообразными соками, лишь бы было нажористо.
— Хоть у меня и остались сомнения, но пусть лучше будет, что не досмотрел, чем принимал участие, — высказал я своё мнение. — Лев Захарович мне отвратителен, но косвенных улик недостаточно.
— Тем не менее, я буду обязан доложить товарищу Жданову о подозрении.
— Прямых доказательств нет, а застреливший Зисельса его ординарец вряд ли даст показания. Даже если мы его возьмём живым и дадут время провести первый допрос. Да вы и сами это понимаете, раз не взяли с собой помощников из конторы.
Товарищ Сергей ухмыльнулся, но мне не составило труда прочесть по его лицу, о той степени доверия, которое он реально испытывал к ведомству Попова или аппарату по особым поручениям первого секретаря.
— Алмазы ведь не только в Европу ушли, — стал рассуждать я — но и в личных сейфах осели. И если бы только это. Переданные Жданову камни точно так же продадут агентам 'Де Бирс'.
— Может, вы и правы. Только я верю в справедливость и партию. Десять лет в ведомстве научили всё раскладывать по полочкам. Тут задачи, тут цели, а там враги. Жить по-другому не умею, да и не хочу.
Товарищ Сергей извлёк из кармана 'вальтер' и стал накручивать подаренный мною глушитель. В соседней комнате часы отозвались приглушённым боем. Сейчас на улицы выйдут люди и поспешат на работу. Для того, кто хочет затеряться в толпе, это последний шанс.
— Нервничаете? — спросил его я. — Признаюсь, он меня удивил, этот сумоист.
— Вашей поддержки будет более чем достаточно, — осторожно произнёс он. — Я знаю свои силы и представляю, на что способен этот боров.
