— Я не всесилен, — с явным сожалением обронил товарищ Сергей. — Вы просите устроить встречу не просто с членом ЦК, что само по себе архисложно, а с самим товарищем Ждановым. Но что это за бумаги?
— Это верительная грамота посла доброй воли. Сургучная печать и подпись президента Кубы.
— Во что я ввязался? — пробормотал он.
— В план 'Б', — усмехнулась Оболенская и ткнула пальцем в окно. — Вы обязательно должны сфотографировать меня на фоне этого здания. Покажу Нику (муж Оболенской Николай), вот он обрадуется. Он так мечтал посетить Петербург со мной. И ещё, людям, которые будут досконально осматривать подарок, нет нужды держать язык за зубами.
Несмотря на загруженность графика, Андрей Александрович принял товарища Сергея за пятнадцать минут до совещания и последующего синклита бюро горкома ВКП(б) и Ленгорисполкома. Принял, потому что секретарь лично занёс записку с тремя словами 'очень хорошие новости'. То, что так не хватало в эти дни, когда под Москвой советские генералы показали успех, а Ленинград вновь терял отвоёванное. Выслушав своего подчинённого, он дал команду пригласить в кабинет Оболенскую.
Непосвящённому в работу государственного аппарата человеку могло показаться, что Смольный, а именно третий этаж, работает в непрерывном режиме и многие решения принимаются без должного взвешивания, а иногда и вовсе спонтанно. Ведь в реалиях военного времени бюрократическая волокита смерти подобна, и лишь действительно одарённый руководитель может лавировать в этом шторме среди подводных каменных глыб, не меняя курс корабля. Жданов, как раз и был таким капитаном способным в минуты опасности крепко держать штурвал. И гений его просыпался не в личных качествах, а в умении собирать команду и назначать на ответственные посты людей, способных сконцентрироваться на задачах и справлявшихся со своей работой. И конечно, эмпатия. Его короткая, но сильная коммуникация в общении, сдобренная зрительным контактом моментально транслировала уважение, внимание и знание. Он умел создать правильный настрой для всего разговора, а управляя им, вычленить важные его части.
— Полагаю, удовлетворяя просьбу президента Фульхенсио Батисты предоставить резиденцию послу доброй воли в доме по улице Фурштатская, мы можем рассчитывать на ответный шаг?
Положенные по дипломатическому этикету представления были окончены и Жданов с Оболенской вели простую беседу.
— Президент лично участвовал в выборе особняка и участка земли в Гаване. К слову, собственником указана моя фамилия и я готова передать дарственную на недвижимость в Ленгоримущество для регистрации. Когда между странами будут установлены дипломатические отношения, вилла перейдёт под ваш контроль в соответствии с международными соглашениями или останется как дар городу от частного лица. Если на Кубе окажется ваш посол доброй воли, ему найдётся крыша над головой. Мне же удобно будет находиться по близости он консульства США.
— Очень интересно, — ограничился общей фразой Андрей Александрович, боясь показать некомпетентность в этом вопросе. Решение о размещении консульства пока было только на бумаге, и точный адрес не являлся доступной широкой публике информацией. — Мы рассмотрим это предложение и известим вас.
— Тогда я хотела бы вас уведомить, что указанная в письме решимость поддержать советский народ в его борьбе означает, что 11 декабря правительство Кубы объявит войну Германии и Италии, а при участии коммунистической партии уже сформирован пехотный полк из добровольцев, готовых отправиться в Советский Союз, и зафрахтованы четыре сухогруза. От себя же, я бы хотела сейчас преподнести скромный дар. Если позволите, в приёмной...
— Надеюсь, это будут не сигары, — пошутил Жданов, уже знавший про коробку. — А то, мне придётся нарушить все предписания врачей.
— Отчасти вы угадали, — улыбнулась Оболенская. — Профсоюз торседоров Гаваны действительно просил передать защитнику колыбели революции подарок. Мой же дар иного характера, я возвращаю то, что принадлежало русскому народу.
Андрей Александрович поднял трубку телефона и вызвал секретаря.
* * *
(декабрь 1941 г. окрестности Липная Горка)
Тишина здесь стояла особенная. Не уставшая городская, заснувшая после тяжёлого рабочего дня, а настоящая — та, что звенит в ушах после лёгкой позёмки. Каждый шорох, каждый ледяной скрип, каждый треск замёрзшего тростника, даже писк угодивший в лапы лисы мыши — целое событие. На Зибунском болоте ночь не терпит шума и прибывшие сюда на планерах гости старались не нарушать молчаливую договорённость с природой. Скованное льдом — оно как женщина. Требует уважение, не прощает ошибок и забирает всё, что ей приглянулось. Отряд десантников в белых маскхалатах шёл на лыжах, волоча на себе огромные рюкзаки или таща за собой санки с амуницией. Двигались в темноте, ориентируясь на мерцающий свет фонаря кого-то из ушедших вперёд разведчиков. В середине колоны, монотонно перебирая лыжными палками, скользил по накатанной колее капитан. Лес редеет, приближаясь к линии фронта, это устоявшаяся примета войн этого века, а значит, уже близко. Ещё в полёте они условились не заводить разговор о лютых российских морозах, но уже мало кто мог поклясться, что соблюдает договорённость, высказывая шёпотом пожелания о глотке горячего вина из ротного термоса. Разве мало испытаний выпало на их души? 'Холод — медленный убийца с мерзким характером'. Отгоняя эту навязчивую мысль, де Кнорре прокручивал в памяти последний разговор с Борисовым за картой.
'Да будет вам известно, что на северо-востоке от Мги на нынешний момент, места как были дикие и необжитые, так и остались. Воскресенскому погосту на Липе более восемьсот лет. В тамошних озерцах-болотах сегодня так, а завтра этак. Пройдёт недельный ливень и суша поменялась местами с озерцом. А если метель, то вообще ничего не понять. Оперативная карта хоть и составлена, только довериться ей я бы не советовал. Снег скрыл фортификационные работы и в некоторых местах можно лишь предполагать: окоп наблюдателя там или уже стальной колпак пулемётной точки. Разведка в последние дни затруднена'.
'Но партизаны как-то просочились, раз проложили маршрут'? — произнёс тогда де Кнорре и полученный им ответ: 'На каждый версте заставу не поставишь. Однако даже для скрытого перемещения подготовленных лиц из местных жителей, окрестности Липной Горки — отнюдь не наезженный тракт. Дорога охраняется, линия фронта по реке. Так что две мили придётся идти почти по компасу и молиться на погоду', который не прояснил ничего.
Огорчаться на погодные условия не приходилось. Не иначе, молитвы были услышаны, метель стихала, и пока до рассвета оставалось пару часов, нужно было выйти к брошенному танку у деревни Печнева, перегруппироваться и по сигналу атаковать. Успеют ли к этому моменту местные подпольщики починить старый двухбашенный Т-26, капитан не знал, но очень надеялся, что посланные на днях 'танкисты-партизаны' донесли недостающие детали. По крайней мере, двое санок были загружены канистрами с бензином и маслом, а на третьих везли пулемёты ДТ. Каким бы плохеньким он не был, танк есть танк и вопреки пословице, семеро готовы были подождать одного: ведь его участие в атаке на сопку спасёт десятки жизней десантников. Быстро развернуть пушки испанцам не удастся, а пули из винтовок броне не страшны. К тому же, двадцать РС-82 это не кот чихнул. Залп заставит не только прятаться в траншеях и блиндажах, а носа оттуда не высовывать и появится время для рывка. По большому счёту, чтобы победить — нужно всего лишь не ошибаться.
Судя по оперативным данным небо на данном участке было уверенно за противником, хотя как оно на самом деле можно было лишь гадать. На одну штурмовку ИЛ-ами немцы ответили тремя, и метель объявила перемирие. На окраине деревни остались только остовы печей, три стены сложенного вовнутрь коровника, да полуразрушенная церковь в отдалении на холме, принадлежащая соседнему селу. Печнева казалось, вымерло, хотя отсутствия дымов из труб отнюдь не показатель. Печи в деревнях растапливают вовсе не из желания комфортно проводить время в деревянном срубе, а для банального нагрева воды и приготовления еды, в первую очередь скотине. Так что надежда ещё теплилась, что если кто-то здесь и остался, то хорошо спрятался. В полутора верстах восточнее находились высоты, на которых 'Голубая дивизия' упёрлась рогом. По позициям отработала 'стволка', но толку было немного. Как подозревал капитан, в штаб было доложено, что попадание точное и гаубицы перебросили куда-то на север. Наконец они миновали старые траншеи, подготовленные, но так и не использованные Красной Армией из-за поспешного отступления осенью и подошли к самому краю, где стоял полуразрушенный, изуродованный временем и войной забор. Он едва держался, сколоченный из разномастных досок и старых монолитных щитов с дырами, в которые можно было свободно просунуть голову или при известной сноровке втиснуться. За этим жалким сооружением начинались постройки. Растянувшийся почти на триста метров отряд концентрировался на окраине у разрушенной и растащенной на брёвна станции МТС с обгоревшим остовом сарая и чудом уцелевшей кузницей посреди ржавого закопченного трактора и такого же в подпалинах убитого танка. Из уст капитана раздался звук полный отчаянья. В темноте при свете луны занесённый с наветренной стороны снегом двухбашенный Т-26 был похож на груду брошенного за ненадобностью металлолома. Но тут тишину нарушил металлический звон, навроде того, когда молотком, что-то вколачивая, ударяют по железу. Внутри вновь вспыхнул потухший огонёк надежды. Через секунду звук повторился, и снова настала тишина, но не зловещая с завыванием ветра, а настороженная, полная тревоги и тайны. Вскоре показалась фигура ушедшего разведать Рославцева.
— Анатолий Фёдорович, — произнёс капитан, — чем порадуете?
— Нас ждали ещё вчера. Сбежавший из плена танкист с кузнецом заканчивают с гусеницей, — воткнув сбоку от себя лыжные палки, сообщил тот. — Неказист броневичок с виду, но это маскировка такая, для любопытных. Меня заверили, что всё в порядке.
— Точно? Как по мне, танк пережил две войны и наводнение.
Рославцев стал пересказывать чей-то рассказ:
— Испанцы на днях его осматривали из-за шума в кузнице. Даже внутрь заглядывали. Траки разбиты, двигатель без крышки и те махнули рукой, поверив местному кузнецу-чухонцу про ремонт колхозного трактора. Обещали оставить его семью в живых, если заведёт 'Сталинца' и обменяли на конскую колбасу ведро топлива.
— Обменяли? — не поверил Александр Дмитриевич.
— Со слов кузнеца тут так принято. Сначала испанцы воровали, но в селе всё стали прятать и теперь только обмен. За ящик мадеры тот выменял почти исправный пулемёт, а за окорок икону.
— Икону? — вновь засомневавшись, переспросил де Кнорре. — Они же католики, на кой им она сдалась?
— Мародёры обнаружили у повешенного председателя колхоза схрон с утварью из разорённого в тридцать втором большевиками храма. Теперь меняют церковные атрибуты на продукты и папиросы у стариков.
Капитан вспомнил, как брат хвастался, что по области до войны были открыты множества магазинов сельскохозяйственной кооперации, прозванные 'стекляшками'. Ассортимент с его слов был настолько разнообразный, что французское шампанское терялось на полке в плотном ряду с прочими напитками, а сортов табака исчислялось десятком. Мадера вполне могла оказаться в подполе запасливого деревенского кузнеца, как и папиросы. Вот только рассказанный Борисовым анекдот за карточным столом про еврея и листовки теперь не казался смешным. Люди везде одинаковы, в Сирии его интенданты из Иностранного Легиона покупали у противника топливо, в Индокитае патроны обменивали на гашиш и услуги проституток, даже под Москвой меняли тушёнку на творог и яйца. Несмотря на повальный дефицит осаждённого города, снабжение его батальона оценивалось идеальным, чего нельзя было сказать про 'Голубую дивизию'. Вермахт предпочитал в первую очередь беспокоиться о своих солдатах, обеспечивая союзников по остаточному принципу. Вместо десанта сюда следовало отправить пройдоху Жиля Монфорта с парочкой грузовиков и через неделю занять траншеи без боя. Но что-то здесь было не так. В отличие от испорченных революциями французов, к религии испанцы относились с пиететом.
— То есть, — прервав воспоминания и покончив с размышлениями — если танк запустит двигатель, и пройдёт по мосту через Сясь противник посчитает, что работает трактор?
— Так точно, мой капитан. Более того, Карп, так они кузнеца кличут, предлагают вперёд пустить трактор, якобы волокущий танк. На мосту пост и мы сможем захватить его без хлопот. Гарнизона в деревне нет, только караул. А вот в Липной Горке испанцы квартируют в избах и ходит патруль.
Внутренне Александр Дмитриевич удивился, но вида не подал. Судя по всему, жители этого медвежьего уголка сплошь слушатели академии генштаба, раз на ходу придумывают рисунок боя и разбираются в тактике. А ещё у него не пропадало чувство, что возле него стоит слон, а он его никак не может увидеть.
— Сорок минут на заливку в танк жидкостей и установку пулемётов! — отдал команду де Кнорре и вновь обратился к Анатолию Фёдоровичу: — места дислокации разведали?
— Танкист озаботился, — ответил Рославцев, протягивая рисунок на листе в клеточку из ученической тетради. — Линия обороны сильно укреплена. Гаубицы на юго-западе, миномёты, ПТО, четыре ДЗОТа со станковыми пулемётами, минные поля, три сотни пехоты.
Два офицера с несколькими старшими капралами подошли вплотную к своему командиру, намереваясь изучить листок при свете фонарика. По данным авиаразведки стационарные укрепления располагались совсем в других местах.
— Господа, что скажете? — ткнув поочерёдно пальцем в листок и на свою карту в планшете, спросил капитан.
— Если следовать плану русских 'партизан', — растягивая слова, тихо произнёс не любящий лишнего шума су-лейтенант Дюваль — то мы пройдём по мосту всей ротой как на параде через ворота Сен-Мартен (триумфальная арка в Париже). На вашей же карте, мой капитан, этому мешает два зенитных пулемёта и опорные пункты второй линии обороны.
— Жирар, а что советует тебе твой нос?
Офицер потёр кончик носа, ни сколько не обижаясь на своего командира. Помимо своей роты, Жирар являлся комплаенс-офицером батальона, и его мнение, цепкое и точное было если не решающим, то точно услышанным.
— Мой нос чует запах прикопанного дерьма. Имея винтовку в руках, мой даже самый молодой солдат не напрягался бы, выменивая у крестьян жратву. Взял бы так, что уж говорить об испанцах. Нам противостоят отнюдь не новички, здесь собрались самые настоящие ублюдки и садисты, вскормленные фалангистами. Вспомните Хосе, который заколол штыком водоноса за сраный сантим. А ведь тот старик приносил нам воду на позиции и правильно вы сделали, капитан, когда выполнили свой долг.
Те, кто помнил эту историю, одобрительно загудели.
— Если никого не смутило отсутствие солдат противника в пару километрах от линии фронта, — продолжал Жирар — то приглядитесь к обозначениям на рисунке. Он словно со стола германского штаба. Три креста это не кладбище — это минное поле, а противотанковые пушки русские рисуют иначе. Вспомните карту, которую мы перерисовывали в блиндаже под Москвой. Кто-то очень торопился, раз позабыл о таких мелочах.
