— Силён и по-азиатски коварен, — предупредил я.
— Одним ударом сломал Толстолуцкому два ребра, — подтвердил мои слова товарищ Сергей. — Если бы не врачи санатория, девочка Катя осталась бы сиротой. Но ничего, Славик мужик крепкий...
Я прокрутил в голове события последних суток, предоставленных Кораблём по использованию реанимационной кровати. Травма грудной клетки была лишь одной из целого списка повреждений. Толстолуцкого словно кувалдой избили.
— ...Так что там с убийцами? — сменил тему товарищ Сергей.
— Задержать не удалось. Залужного и Тихого застрелили при попытке ограбления рыбного склада. Удивительно, но я их видел своими глазами, и самое любопытное заключается в том, что наряд вызвали за четыре минуты до начала разбоя. Патруль прибыл как раз в тот момент, когда бандиты уже уезжали на захваченном грузовике. То есть эти несколько минут стали решающими.
— Выходит, кто-то обладает ресурсами, временем, людьми и имеет возможность разрабатывать и осуществлять операции с фантазией. Ведь гораздо проще было просто провести ликвидацию и избавиться от тел, но даже этот момент умудрились обыграть с пользой. Я бы сказал — старая школа, рука мастера.
— Похоже на то, — согласился я.
— А мотив? Слышал, там что-то с продовольственными карточками.
— Фальшивые карточки всего лишь ложный след, как вы только что выразились — операция с фантазией. Храпиновича убили из-за дневника горного инженера Завтракова, сымитировав грабёж и попутно наведя тень на продовольственную службу санатория, санкционировав проверку.
— Постойте. Аристарха Никитича Завтракова? Я его достаточно хорошо знал, он же эмигрировал.
Мне пришлось обратиться к Помощнику и получить данные на горного инженера.
— Верно. Его бывшая дача как раз на другой стороне озера в Сосновке и насколько я понимаю, ваши семьи дружили.
— Меня с братом частенько забирали на несколько недель лета. Авдотья Марковна не могла иметь детей, и мы были как бы ... ну, вы поняли. Исключительно честные люди, я бы даже сказал патриоты. Ведь честь не получают с выданным формуляром о дворянстве, её зарабатывают потом и кровью. Если бы не этот глупый обыск, Завтраков продолжал бы работать.
Пока товарищ Сергей делился воспоминаниями детства, я закончил просмотр выданной Помощником справки. Судя по опубликованным статьям и монографиям, Аристарх Никитич всей душой болел за своё дело, пытался внедрить новейшее горнопроходческое оборудование в золотодобыче, даже что-то изобретал, но там, где десять ребят с лопатами и кирками заменят экскаватор, предпочитают жить по старинке. С приходом большевиков ничего не изменилось, разве что совсем урезали финансирование, а потом Завтраковы перешли финскую границу.
— Они и остались патриотами своей родины. Ведь отчёт по геологоразведке Аристарх Никитич оставил в России. Да, он не передал его новой власти, но и не забрал с собой, вручив на хранение брату до лучших времён. Не знаю, известно вам или нет, а коммунальные квартиры в доходном доме, где проживал Храпинович, раньше принадлежали Леону Никитичу, брату Аристарха Завтракова. Он сейчас отбывает срок на поселении. Татьяна, дочь Леона Никитича, между прочим, известная геммолог, уехала в эвакуацию на Урал и оставила архив семьи дома. Залужный и Тихий убили бухгалтера, подложили ему в карман карточки и вместе с патефоном вынесли весь архив из соседней комнаты. Посредник сообщил Оппенгеймеру где спрятана добыча и исполнителей тут же подписали на новое дело, в результате которого их устраняют.
— Как же тогда ювелир узнал про записки?
— В этом деле важны детали. Как и везде, если говорить откровенно. В журнале 'Советская геология' вышла статья, где Татьяна неосторожно упомянула про записи дяди о кимберлитовых трубках и желании продолжить с ними работать по возвращению в Ленинград. Вроде мелочь, а курочка по зёрнышку клюёт.
— Что же тогда передала Оболенская, если отчёт похитили?
— Пару страниц из личного дневника Завтракова с подробным описанием местности вокруг месторождения и два якутских алмаза по восемьдесят каратов каждый, выкупленных князем у Аристарха Никитича. Бывает же так: искали золото, а нашли алмазы. Теперь Советская Россия имеет свою кимберлитовую трубку и не важно, знает об этом 'Де Бирс' или нет. Секретом это уже не является.
— Вот только верёвочка: из 'немецкого шпиона' с бандитами Залужным и Тихим, 'посредника', он же 'английский шпион' и ювелира Оппенгеймера так и осталась, не распутана и покрыта мраком. Если с крысой Яковом Самуиловичем всё понятно — троцкистская погань, то англичанина и немца ещё предстоит отыскать.
— Вы не учли японца, ординарца Зисельса. То, что он так ловко с тридцать седьмого после конфликта на Константиновских островах прикидывался дурачком с бурятским происхождением, и никто его не заподозрил, говорит о многом. Так что, — рассмеялся я — получился целый букет англо-германо-японских шпионов.
— Что смешного? — не понял моего веселья товарищ Сергей.
— Несколько лет назад в американских газетах высмеивали шпиономанию в Советском Союзе. Словосочетание стало идиомой.
— Сразу видно, что глубоко в вопросе вы не копались. 58-ю статью не просто так ввели. Предпосылки были, уж поверьте. Вам-то хорошо должно быть известно, что Гражданская война заканчивается на третьем поколении. То, что некоторые гуляют на свободе, говорит лишь о недостаточности доказательной базы.
— То, что гуляют, с этим я полностью согласен. Покушение на Митякина организовали боевики из Дашнакцутюн. Неужели партия за двадцать лет не смогла разглядеть истинное лицо этих бандитов? Или они до сих пор социально близкие, раз грабили царские банки?
— Ершов передал ключи от дома своему боевому товарищу, — ответил товарищ Сергей.
— А жена этого товарища пустила туда своих родственников. Митякину пришлось соврать, что в машине взорвалась коробка с фейерверком и рванули патроны его охотничьего ружья.
— Я занимаюсь этим, — недовольно проворчал товарищ Сергей. Ершов в разработке.
— Вам что-то мешает отправить семью террористов в Сибирь, а их дома сжечь? Знаете, как тот же Митякин поступил с потерявшим берега мафиози в Гаване?
— Мне доложили, — товарищ Сергей поджал губы, как будто ему было даже противно вспоминать.
— У меня создаётся впечатление, что кто-то планомерно выбивает руководящий состав санатория.
Я уже давно смирился с одиночеством. Неприятным, гнетущим состоянием, когда ты противостоишь всему миру, даже если бредёшь по самому краю истории. И что бы ни происходило вокруг, это лишь размытые краски на вечном холсте жизни. Меняются люди, события, радость чередуется несчастьем, глупость заменяет рассудительность, а ты понимаешь, что мало чем отличаешься от того рыцаря, который пытается одолеть ветряную мельницу. В душе, хотелось бы иного.
Мечты, мечты. У реальности, как это часто бывает, существует своё, особое мнение на этот счёт, и она редко совпадает с моим представлением о том, как всё должно быть. Я хмуро уставился на отчёты, ситуация пошла по негативному сценарию. Немцы вновь вошли в Шлиссельбург и прогнозы не вселяли оптимизма. Нет, город ещё не пал и на улицах шли ожесточённые бои, но логистика была частично утрачена. Когда вражеские миномёты могут обстреливать ледовую переправу возле Орехового острова, удержать то, что осталось — уже хорошо.
— Что б вам черти в аду дров не жалели, — пробормотал я, потирая уставшие глаза, которые уже начали отказывать рассмотреть что-либо на бумаге, и всё стало сливаться в единое целое. — Как это могло произойти?
Помощник не ответил. Механический карандаш прокатился по склеенному из восьми кусков чёрно-белому фотоснимку, копия которого сейчас находилась в штабе фронта. Выражаясь сухим языком фактов, фортификационная система юго-западного участка обороны города прекратила своё функционирование из-за критической ошибки. Во время нашей ротации немцы проявили смекалку и применили перед наступлением дымовые завесы. Не внезапно, а умело дезинформируя разведку о готовящейся газовой атаке. Маскируя с особой тщательностью, но так, чтобы кому надо всё рассмотрели, на передовую были доставлены якобы химические снаряды, и когда началось, кто-то из командования решил, что фашисты пустили газы. Телефонный доклад с передовой уже не проверить. При ограниченном среди личного состава количестве противогазов — возникла паника. Иными словами, с величайшим трудом собранные для контрудара и переброшенные под Шлиссельбург необстрелянные части из южных республик драпанули с позиций. Не зря теоретики войны считают, что искусство отступления требует холодного разума, практики и немалой находчивости. Практика, это когда ты делаешь то, чему научился. Отступать в русской армии никогда не учили, стыдливо заменив описывающие этот манёвр слово на 'заманивать', а там по обстоятельствам. Противника едва смогли удержать у берега, и теперь снова началась борьба за каждый дом на улицах. Планы по встречному удару и освобождению узловой станции Мгла сохранились лишь на штабных картах. Провал в прорыве блокады, как объяснил на совете Жданов — это не поражение, это плата за опыт. Осталось лишь понять, стоил ли тот опыт всех смертей. Ведь всё зависит от того, в какой субстанции ты плаваешь, и, исходя от окружающей действительности, так ты и будешь видеть мир. В погоне за успехами в Московской операции в Смольном забыли про головокружение, о котором когда-то предупреждал, правда, по другому поводу товарищ Сталин.
Сейчас Шлиссельбург это окопы, наспех вырытые щели, иногда траншеи, но чаще всего превращённые в огневые точки подвалы разрушенных домов, походившие на исполинские надгробия. Город вокруг давил безнадёжностью и ощущением вечной осады, он будто умер. Чудом уцелевшая аптека смотрела на улицу пустыми глазницами. Некогда белоснежный фасад здания теперь покрывала копоть и бурые пятна впитавшейся в побелку крови. Под ногами хрустели осколки стекла, перемешанные с горчичного цвета песком, просыпавшегося из разорванных, уложенных ещё осенью мешков. Глядя на это так и хочется спросить: на кой чёрт это всё нужно? Наверно, подобный вопрос звучал под Смоленском, Киевом, Вязьмой и ответ устраивал всех. Но здесь решили иначе. Это русская земля. Кто знает ее силы? Защищавшийся город, как легендарный Антей, прикасался к земле каждый раз, загребая горсть коченеющими пальцами, когда под рукой уже ничего не оставалось, и земля давала ему силу и надежду. Каждый прибывший сюда если не знает, то каким-то внутренним чувством понимает это. Чем ближе к земле, тем больше шансов уцелеть. Поредевший батальон де Кнорре удерживал четырнадцать домов, отбивая одну атаку за другой. Французская речь отошла как-то сама собою, даже в той горстке ветеранов первоначального состава, не иначе как чудом избежавших смертельных неприятностей.
— Жирар, Дюваль! — обратился капитан к своим уже лейтенантам, — принимайте пополнение.
Новобранца, только ступившего на берег Шлиссельбурга, легко опознать. Он то и дело вертит головой по сторонам, пытаясь охватить всё разом немигающими, широко распахнутыми как у телёнка глазами. Вокруг развалины, боль, крики о помощи, сошедший с небес Армагеддон. Битый кирпич сыплется на голову, от взрывов земля под ногами ходит ходуном, слева и справа свистят пули с осколками и постоянные поторапливающие окрики командиров. Стояние на месте — гибель, высунулся в окно — гибель, застыл в дверном проёме — гибель, не проверил углы — гибель. Это неустанно повторяют как на том берегу, так и тут. Повторяют грубо, зачастую без сантиментов, зато доходчиво. Растущая здесь душевная чёрствость огрубляет человека. Некогда мечтать, некогда думать о дружбе, некогда вспоминать о любви. Страдания, потери и даже смерть становятся обыденностью как скудный завтрак. Бок о бок с героизмом ничуть не реже соседствует трусость. Это потом, ветераны боёв поднимут помятые солдатские кружки за тех, кто верил, надеялся и шёл вперёд несмотря ни на что. За тех, кто выпал за горизонт и растворился пеплом под заунывные стенания вдов. За тех, кто заставил врагов пасть на колени. Ибо они меч судьбы, ветер победы, слава и доблесть времени! А пока каждый боролся со своим страхом встать и пойти в атаку.
— Но это же почти дети! — возмутился Жирар, глянув на тощие, и низкорослые фигуры в шинелях, увешанные вещмешками и сухарными сумками.
— Так сделай из них настоящих мужчин, — повысил голос де Кнорре. — Мне что тебя учить нужно?
Пополнение натужно подпирало стенку, выложив перед собою под ноги вязанки с дровами. Топливо в Шлиссельбурге последнее время котировалось наравне с патронами или сухарями и там, где уже невозможно было найти ни щепки, полешко приравнивалось к десятку папирос. По крайней мере, соседи из роты НКВД меняли их на жмень махорки. Все, кто прибывал сюда, помимо положенных предметов тащил на себе дополнительно дрова, торф или уголь, прямо как у Бродского: 'Грудой свёртков навьюченный люд каждый сам себе царь и верблюд'.
— Мой капитан, позвольте мне забрать их себе, — подал голос Дюваль, прислонив на мгновение озябшие ладони к буржуйке.
— Ага, счас! — по-русски произнёс Жирар.
— А ну, заткнулись оба! — гаркнул капитан. — Ведёте себя как торговки на рынке. Троих заберёт Дюваль, у него выбило пулемётчиков. Остальные твои и вбейте им в голову, что услышав незнакомую речь, наши соседи сначала откроют огонь, а потом станут разбираться.
Жирар победно подмигнул приятелю и дал распоряжение стоявшему у двери капралу увести пополнение.
— Теперь хорошие новости, — произнёс де Кнорре, бросив взгляд на швейцарский патефон фирмы 'Thorens'. — Нам прислали пластинки, так что обедать станем под музыку. Ах, чуть не забыл: ночью к нам возвращается Лютиков и с божьей помощью мы должны пробиться к форту 'Огурец'.
— Неужели смогли починить его монстра?
— Нет, Дюваль, — ответил капитан. — Не смогли. Наш любимец бобров теперь управляется с полковым миномётом.
Наутро от личного состава осталась половина, а отбитые с боем триста шагов после контратаки немцев вновь превратились в нейтральную полосу.
