— Я рад, что хоть чему-то научил вас, — с предвкушением произнёс де Кнорре. — Дюваль, кто из твоих сможет совладать с русским Т-26?
— Был бы с нами Анжей, — вспомнил Лютикова офицер и тут же поправился: — Капрал Сладков как-то хвастался, что воевал на русском трофейном под Мадридом.
— За Франко?
— А что тут такого? Мой брат там же воевал за Республику, Сладков за путчистов. Так что никакой взаимной ненависти и обиды.
Французы, в основном негласно поддерживали республиканцев. За всё время боёв к франкистам примкнуло около 150 русских, в большинстве своём монархистов из батальона Донна Мария де Молина и то, что за несколько лет капрал поменял свои политические взгляды, немного напрягало. Хотя в Иностранном легионе за правило считалось 'не смотреть в старое бельё' и даже существовало что-то навроде средневекового 'silentium fraternum' (братское молчание), нельзя было исключать и тот момент, что в рядах противника могли оказаться его прежние друзья. Только на безрыбье и рак сойдёт за щуку.
— Пусть подберёт себе экипаж, — натужно принял решение капитан. — Не доверяю я этим 'партизанам', только всё сделайте тихо. Если я ошибаюсь, они будут гулять на моё месячное жалованье.
— Мой капитан, — насколько позволяла амуниция, Жирар выпрямился по стойке смирно. — Осмелюсь доложить, что гулять не получится. Вы вчера прокутили месячное жалование с русскими красотками и даже залезли в долги.
Сутки тому назад Александр Дмитриевич и представить не мог, что в окружённом городе изнемогающим от войны существуют так называемые 'квартирники', в которых собирается причастная к богеме публика и устраивает вечеринки в масках, где водка рекой и дамы до зари. Его двести долларов моментально растворились в угощениях и посещении приватных комнаток. Однако боевому офицеру никогда ни стоит сожалеть о потраченных деньгах на собственные удовольствия.
— За участие в десантной операции каждому из нас начислено по пятьсот рублей , так что поучи рыбу плавать, — усмехнулся капитан и повернулся к ординарцу. — Анатолий Фёдорович, когда они всё закончат, придумайте предлог и приведите чухонца с 'партизанами' по отдельности. К дьяволу эту деревенскую самодеятельность, действуем по утверждённому плану.
Утопающий не выбирает, за что цепляться, он просто цепляется, чтобы спастись. На лице кузнеца Каарпо Орпо застыла такая концентрация, словно тот пытался прочесть в глазах де Кнорре свою судьбу. Депортированный в тридцать девятом финн был одним из тех, с кем советская власть поступила правильно. Пусть не справедливо с точки зрения социального государства, но в духе защиты своих интересов. Не разделяющего любви к стране победившего пролетариата не стоит искушать, человек слаб и может совершить непоправимую ошибку. Вот только кто тогда мог представить, что враг окажется здесь, в сотнях километрах от Финской границы, где вроде потоптались сапоги ответственных политических работников? Когда представители подполья попросили о помощи, кузнец уже знал, что нужно сделать. Потом был пулемёт без возвратной пружины, пара винтовок и полное доверие. Как со стороны получивших оружие партизан, так и со стороны оккупантов, когда Орпо донёс о партийном статусе председателя колхоза.
Шнурок с воротком на шее иной раз даст фору самой навороченной 'сыворотке правды', но всё равно было неприятно осознавать, что операция с десантом в тылу противника контролируется этим самым противником. Пусть и отчасти. От места высадки они шли от ориентира к ориентиру по поставленным партизанами меткам и были наиболее уязвимы. Однако же, добрались, а значит, противник не всевидящ. Даже учитывая неполноту и скудность поступившей информации, воссоздать замыслы испанцев не представляло сложности. Их план был прост: трактор дотянул бы танк через мост и остановился бы у самого края, тем самым запечатывая проезд и оказавшиеся под миномётным огнём на открытой местности десантники, мало бы чем отличались от уток под прицелом охотников. На обледенелой дороге маломощный мотор лёгкого танка со старыми гусеницами не сдвинет трактор весом 11 тонн, а пара 20-мм снарядов из 'эрликона' вновь обезвредят его, если что-то пойдёт вопреки задуманному.
Александр Дмитриевич считал себя не глупым человеком, а любой не глупый человек знает, что Фортуна не может улыбаться вечно. Взвешивая все плюсы и минусы приемлемо было отступить, но шанс переломить сложившуюся ситуацию всё же оставался. К тому же он почувствовал в себе решимость твёрдо идти до конца.
Память об изнуряющих тренировках работала как въевшийся рефлекс. Там, на полигонах где счёт на секунды, где прошла ещё одна жизнь порядок — условие выживания. Командир должен знать расположение каждого бойца, каждого пулемётного расчёта, стрелка с противотанковой винтовкой. Даже с закрытыми глазами или в плотном дыму. Хаос в подразделении — враг, который крадёт драгоценное время и задача командира в бою не допустить его. Там, где порядок, там успех. Де Кнорре бросил взгляд на своих бойцов. Оставить за собой деревню и удержать четыре сотни метров линии фронта — им было под силу. Исход битвы при прочих равных решает не оружие, а искусство им грамотно распорядиться. Две тройки наиболее подготовленных солдат уже как с четверть часа растворились в ночи, беззвучно пробираясь к зенитным пулемётам у моста. Русло реки Сясь совсем не широкое, метров восемь-десять, но по темноте танк может проехать только тут. Берега коварны и если местность не изучена досконально, то риск застрять превышает все разумные пределы. Мост необходимо было захватить всеми правдами и неправдами. Безжалостный и колючий холод сейчас являлся союзником. Притаившиеся в окопах испанцы всей своей плотью ощущали прелести русской зимы, вгрызающейся в тела до самых костей. Вне всяких сомнений, мысли у них были далеки от реализации задумки командиров. Время неумолимо шло, приближался рассвет, а прибывший на убой отряд десантников так и не появлялся. Нет ничего печальнее на охоте, как перегореть, когда в ожидании зверя адреналин уже схлынул и притупившиеся чувства близки к апатии. А тут ещё каждый вздох обжигающий лёгкие как глоток жидкого азота и не покурить и костра не разжечь и показывающий за минус двадцать термометр оружейника не добавлял радости. Тут даже у опытного охотника на вторую ночь подряд зародиться мысль о напрасной затее. Что же говорить о простых солдатах?
— Жирар, — шёпотом обратился капитан к лежащему рядом на снегу су-лейтенанту. — Забыл вам перед вылетом сказать, можете написать дяде, что его пушка больше не служит бошам. Я вспоминаю, как вы рассказывали о его переживаниях. Вчера я услышал, как хвастался большевистский командир из штаба, она разделила судьбу своей сестры.
— Взорвался снаряд в стволе? — так же тихо уточнил Жирар.
— Да, детонация фугасной полуторатонной гранаты. Не просто так конечно. Немцы так ревностно охраняли 20-ти дюймовую гаубицу от русских, что позабыли о проверке прибывших боеприпасов. Пусть на заводе в Ле-Крёзо знают, — их вины в этом нет.
— Хм... старик как-то утверждал, что на испытания в Бретани летом восемнадцатого тоже было не всё однозначно.
— Во всяком случае, когда нам снова выпадет возможность покуролесить с теми дамочками, вам с Дювалем не придётся переживать, что в ответственный момент в зад прилетит осколок от французской гаубицы.
— Если доживём, — пробормотал Жирар, проведя пальцем по стволу ракетницы.
Бормотание су-лейтенанта прервал Виктор с танковым шлемом на голове и рацией за спиной. Дважды стукнув пальцем по клавише тангенты, он доложил командиру:
— Главный капрал Жофрре на месте, блиндаж с пулемётной спаркой наш.
'Всё же эта ручная 'Ленинградка' незаменимая штука, — подумал Александр Дмитриевич. — Без неё в подобной ситуации пришлось бы действовать по-старинке, посыльный или система сигналов'.
До начала общей операции оставалось совсем немного. Как только батарея пушек-гаубиц МЛ-20 с северо-востока начнёт опустошать свой боекомплект — тогда настанет время десанта.
— Второе отделение застряло на минном поле, — прервал его размышления радист. — Неизвестная конструкция.
— Тысяча чертей, — в сердцах выругался капитан. — Я рассчитывал посадить за этот 'эрликон' Пьера. Виктор, передай Дювалю, по сигналу рожка пусть забросают позицию гранатами. Не самое лучшее начало, но какое есть. Сладкову начать движение.
Испанцы, успевшие закрепиться здесь с начала зимы, создали за неделю многослойную и продуманную систему оборонительных сооружений перед своими траншеями и окопами. Две линии обороны с ДЗОТами, десятки метров спиралей 'Бруно' между разбросанных по заснеженному полю деревянных крестовин и густо оплетённых колючей проволокой колышков, способных зацепить и задержать пехоту. Минные поля, отсекающие целые сектора пространства и противотанковый ров, вырытый советскими военнопленными, тела которых так и остались на его дне. Но в тылу всё было иначе. Даже готовясь противодействовать десанту, успеть, что-нибудь сообразить кроме миномётно-пулемётной засады было немыслимо, да и особо не требовалось. В ход шла простая и надёжная математика по количеству пуль и осколков на квадратный метр. Никто не ожидал наличия в арсенале десанта РС-ов, залп которых создал самую настоящую панику. Минуты предвкушения ликования схлынули, оставив их наедине с ледяным ужасом расплаты.
Полуживой двухбашенный танк перевалил через канаву и устремился меду домов по огородам. Впереди всё затянуло дымом и в свете отблесков пожаров скупые пулемётные очереди были подобны ударами плетью по убегающим спинам. Огонь, словно голодный зверь с жадностью терзал дерево и солому крыш, не чураясь похороненными под обломками тел. Первые, самые трудные двести шагов десантники пробежали на одном дыхании. Нет ничего страшнее на войне как внезапная атака с тыла и даже будучи к ней готовы, испанцы дрогнули, растерялись, когда подавили их миномёты и попятились назад, не услышав своих пулемётов. Итог боя был уже ясен, осталась только статистика.
Солнце над лесом поднималось выше. Лучи пробивались сквозь ветви, ложились золотыми пятнами на снег. Кусочки льда сверкали и переливались как россыпь горного хрусталя. Воздух был чистый, прозрачный, звонкий — такой, каким он бывает после ненастья. Но стоило отвести взгляд в сторону или даже под ноги, как становилось понятно, что здесь произошло пару часов назад. Истончённый огнём, сгоревшим тротилом и пролитой кровью снежный покров обнажил поржавевший частокол с колючей проволокой — безмолвное свидетельство многодневной и бесполезной работы.
Дюваль с Жираром принесли капитану данные по потерям в уцелевший у реки блиндаж. Тот кивнул им, продолжая общаться по только уставленному новыми хозяевами телефону, лишь мотнув головой в сторону стола из грубо сколоченного подходящих по размеру берёзовых стволов и крышки артиллерийского ящика. Жирар хрипло кашлянул, но промолчал, оставляя рапорт на видном месте у газеты с керосиновой лампой.
'Есть продолжать в том же духе', — ответил де Кнорре тихо, но отчётливо в трубку, после чего опустил её. На его лице проступила маска полного равнодушия, такая же флегматичная, как и брошенная никуда фраза:
— Только не спеша. Тогда дольше проживёшь.
Произнёс просто, практично и без лишних сантиментов. Для его офицеров в этих словах была инструкция к выживанию, пусть и переданная не так доверительно, зато предельно доходчиво. Только мёртвые не поняли. Они бы и рады были, да больше следовать инструкции не могли.
— Сколько в строю? — не вдаваясь в отчёты, спросил он.
— Если легкораненых не отправить в госпиталь, то тридцать четыре рядовых, один главный капрал, два капрала, два су-лейтенанта и вы, — ответил Дюваль, прислонив ранец к ножкам стола.
Слова лейтенанта пронеслись в душе капитана неприятным холодком, но никак не отразились на его лице. Потери были ожидаемы, как-никак атака перешла в рукопашную, а в ней уж как карта ляжет. В сватке лицом к лицу уровень бойца не поднимается до уровня ожиданий, а падает до уровня инстинктов. Холодную голову сохраняют единицы, они же и выживают в основном. В траншеях полегла как минимум половина десанта и дурацкая прихоть посланника де Голля и его офицеров, убедивших воевать в своей форме с привычным французским стрелковым оружием, вышла боком. Под Москвой было понятно — армия большевиков испытывала дефицит во всём, и идти в бой со своим оружием, было навязано не столько политикой, как обстоятельствами. Но здесь уже не надо было ничего доказывать. Нет, к винтовкам вопросов не стояло, а вот советские ППД оказались на порядок эффективнее MAS-38, пусть и переделанных под патрон ТТ (7,62х25 мм). О пулемётах даже вспоминать не хотелось. Там, где нужно было давить огнём, они не справились. Надёжный и покладистый в скоротечном бою 'шательро' (MAC 1924/29) захлёбывался после пятого магазина. Перед теми, кто во время атаки мог заменить на нём ствол, стоило снимать шляпу. Так что прощай французский хлам. Могло бы это помочь? Наверно, возьми они с собой настоятельно рекомендованные самозарядные винтовки, ЛАД и ППД — могло. Вот только эти неоднозначные 'возможно', 'с большой долей вероятности', 'предположительно', 'наверно', он ненавидел больше всего. Назад не воротить. Костяк ветеранов выжил, а остальным просто не свезло.
— Танк? — после небольшой паузы на осмысление поинтересовался капитан.
— Сладков уверяет, что запас хода на пять-десять километров, траки в хлам и без серьёзного ремонта это снова кусок железа, — доложил Жирар. — В конце боя он угодил под 'толкушки' и струю из огнемёта. Чёртов огнемётчик сжёг троих ребят на мои глазах.
— Незавидная смерть... — со смесью сочувствия и невольного раздражения произнёс капитан. С сочувствием было понятно, а раздражение вызвало то, что трое солдат должны были уберечь танк от встречи с такими огнемётчиками, а вместо этого жались к броне и погибли напрасно.
— ...В таком случае пусть капрал оставит технику 1-ой отдельной гренадёрской бригаде и обязательно получит расписку. А к вам Дюваль, у меня вопрос, что за заминка случилась у 'эрликона'?
— Испанцы поставили растяжки из трофейных русских 37-мм мин. Хитрая конструкция. В сложившейся обстановке провести разминирование не представлялось возможным.
Де Кнорре посмотрел на него долгим, медленным взглядом, который у командиров страшнее, чем рык медведя. В этом взгляде не было ни злости, ни порицания — только усталое удивление.
— Тогда как объяснить успех главного капрала Жофрре? Или на его пути не было минного поля?
— Растяжки со стороны реки на месте, мой капитан. Они никуда не делись.
— Я это и без вас знаю.
Дюваль не стал выдумывать и высказал то, что пришло в голову.
— Полагаю, под толстым слоем снега люди Жофрре их не заметили и проползли. Невероятное везение, боюсь, но со старшим капралом в карты больше никто играть не сядет.
— Вас только карты волнуют, Дюваль, — посетовал капитан. — Везение, это когда подготовка встречается со случаем. Что по трофеям?
Имущество врага — законный трофей для победителя. Далёкий от войны человек назовёт подобное мародёрством, но какое дело до того, что скажет сидящий в тепле и уюте голодному и замерзающему на морозе солдату? Термин 'трофеи' вообще часто заменяют на 'мародёрство' те, кто в борьбе не приложил и крохи усилия. Обычно, этим грешат командиры, желающие, чтобы вся добыча досталась им, а не разошлась по карманам и ранцам тех, кто её действительно заслужил. Де Кнорре относился к трофеям как к предмету, не требующему ни каких дополнительных пояснений: что в бою взято, то свято. Деньги и ценности шли в кассу батальона, дополнительный провиант в котёл, редкое обмундирование — баталеру, оружие — нуждающимся, предметы быта на обмен. Что бы ни показывали в кинохрониках, куртки, перешитые из немецких шинелей, ходили наравне с ватниками. Есть люди, которые брезговали прикасаться к имуществу убитых. Ну что сказать, извращенцев всегда хватает. Потому, что когда стоит вопрос о выживании, белоручки первыми покидают этот мир. В траншеях нож или пистолет могут повысить шансы пережить день, тёплые носки и свитер продлить жизнь на морозе, а фляга с вином успокоить совесть. Вот только в этот раз, вываленный из ранца на газету предмет, ввёл капитана в задумчивость. Возле неравномерных кучек из часов, колец, серёжек, золотых зубов в платочке и помятых купюр с монетами, лежал серебряный портсигар. В Индокитае военврач Житомирский поменял его на опиум для раненых и теперь, совершив чуть ли не кругосветное путешествие, вещь снова вернулась к хозяину. Точнее вернётся в ближайшем будущем. Это был хороший знак, если бы Виктор, не приняв в этот момент шифрограмму по рации. Десантников срочно перебрасывали под Шлиссельбург.
