* * *
(декабрь 1941 г. Абхазия)
Кортеж замедлился и остановился. На въезде перед КПП образовалась небольшая очередь из двух повозок запряжённых ослами. Как понял Митякин, по выдолбленному ещё до изобретения динамита тоннелю навстречу двигался грузовик и гужевой транспорт придержали, а может, просто не пускали. По крайней мере, милиционер из машины сопровождения перебросился парой слов с постовым и сел обратно, махнув рукой, давая команду на движение. Вид на сам посёлок открывался постепенно. Он выглядел не просто большим, за счёт особенностей ландшафта и множества хвойных деревьев он казался огромным, раскинувшимся по обе стороны стекающей к морю с облагороженным каменными блоками руслом горной речки. Непосредственно в долине, в нескольких местах берега соединялись как в Ленинграде мостами, где вместо грифонов и коней Петра Карловича стояли скульптуры аргонавтов, несомненно, побывавших здесь и набиравших питьевую воду на свой корабль именно из этой реки. Высунувшись в окошки автобуса, дети крутили головами во все стороны и разглядывали с нескрываемым интересом всё вокруг и в частности сорокафутовые мачты ветрогенераторов возле плотины гидроэлектростанции и руины средневековой башни. Древность переплеталась с современностью и кажется, абсолютно не мешали друг другу.
Ещё дореволюционная, обходившая старинную церковь мощеная чёрным булыжником дорога за тоннелем врезалась в камень с одного бока и была узковата, но дальше расширялась, спускаясь серпантином вниз. Автомобили свободно могли двигаться в обоих направлениях, и машина с автобусом медленно покатились, притормаживая в поворотах, с каждой минутой приближаясь к саду и застройке. За мандариновыми деревьями разместились хозяйственные постройки, теплицы, автозаправочная станция и начиналось предместье, протянувшееся до водонапорной колонны — серое и абсолютно унылое, застывшее во времени с того самого момента как князь этих земель Шервашидзе прокутил в Петербурге остатки наследства и забросил поместье. А вот дальше всё заиграло совсем другими красками. Исчезли заборы-стены из сложенных без всякого раствора друг на дружку камней и стыдливо прячущиеся за ними лачуги. Пропала ветхость и кривизна, побеждённая архитекторами и инженерами. Тротуары были отделены от проезжей части рядами саженцев платанов, предполагавшие давать в будущем знойным летом отличную тень и за ними проглядывали дома, в основном двухэтажные, из местного серого камня с мансардами, слюдяными крышами и открытыми балконами. Выполненные пусть и в разнообразном стиле с различными декоративными элементами строения с расстояния мало отличались друг от друга, хотя определённо создавали индивидуальность. Было в них что-то общее. На самом деле их объединяли лишь выкрашенные белой краской рамы и развешанные ящики с цветами, а то, что некоторые стены начинали увиваться плющом и диким виноградом, ничего не меняло. В общем, выглядели дома уютно и местами красиво. Ближе к морю обстановка менялась, строения прирастали этажностью и появлялись вывески различных торговых и общественных заведений, двери которых то и дело открывались впуская и выпуская посетителей. По тротуарам двигалось множество пешеходов, в основном женщины, но ещё больше здесь было детей. Несмотря на зиму, погода стояла теплая, и школьники носились по улице как воробьи. Машины миновали кипарисовую аллею, свернули налево и разделились. Автобус с милицейской машиной направился в сторону моря к пионерскому лагерю, а чёрный 'паккард' продолжил путь прямо. Переехав по мосту, пассажиры будто оказались в средиземноморском посёлке. Квартал так и назывался — Маленькая Лигурия. Домики на четыре комнаты с внутренним двором из грубого камня, ладирийского кирпича, с яркой черепицей утопающие в хвое и запахах эфирных масел разместились уступом на нескольких террасах, в попытке отвоевать у реликтового леса немного свободного места. Безмятежную атмосферу дополняли скачущие по кедрам белки.
Митякин посмотрел на сидящую рядом супругу.
— Нравится?
— Я всё время жду, когда включат сирену, — испуганно произнесла она.
Снабженец вздохнул. Ирина угодила под обстрел и если бы не пожарные, погибла бы под завалом в огне. Каждый раз после того случая, когда в Ленинградских дворах дворники крутили диски ревуна (МПВО), она пряталась под стол и кричала. Нервный срыв, как говорили врачи; тревожно-фобическое расстройство, которое можно было облегчить, лишь уехав подальше от войны. Он не стеснялся просить за незнакомых людей и друзей, но когда речь шла о себе и близких, его словно подменяли. К любым поблажкам становился нетерпим и мог быть даже груб. На эвакуации Ирины Митякиной настояла терапевт санатория Мила Вильевна, вписавшая её в списки перед самым отъездом группы в первых числа декабря. Митякин как раз был в Москве, только вернувшись из командировки с полным самолётом радиоламп и как наудачу, должен был отправляться в Очамчиру на табачную фабрику.
— Борис Витальевич, — подал голос шофёр. — Приехали, я схожу, ворота открою. По соседству дом Ершова, но он его сдаёт каким-то шишкам из Москвы. Они бельё на вашу сторону вывешивают и всё косятся на ваше авто.
Водитель, представившись как Ашот Сагассер, встретил Митякиных на лётном поле Поти и всю дорогу, пока догоняли автобус с детьми, развлекал их то анекдотами, то разнообразными историями. Так что к концу пути его называли по имени.
— Чего на него коситься, Ашот? — Митякин провёл рукой по приборной панели. — Паккард как паккард, сто пятидесятая серия. Бывает и получше. Даже не знал, что мы их завозили.
— Эта служебная, в городке полно трофейных пятьдесят седьмых чехов (Tatra T57B), а вам выделили 'Вандерер' (Wanderer), мечта, — водитель цокнул языком, выходя из машины. — Едешь, и все тебя видят, уважение. Такие только у лётчиков. Красная, как зёрнышко граната.
Снабженец усмехнулся, но не из-за людского любопытства и зависти, а из-за поступка Ершова. Бывший завхоз, прозванный коллегами 'Плюшкин в квадрате' со старым сточенным карандашом не мог расстаться без сожаления. Даже если за него платили как за коробку, а уж согласиться сдавать дом в аренду... тут бы и грузовика с кубинским ромом не хватило бы. В этот момент Митякин заметил, как из окон соседнего дома за ними наблюдают. Причём не украдкой из-за занавески, а довольно серьёзно, через оптику, похоже снимая на фотоаппарат. Из второго окна вообще торчал ствол охотничьего ружья. Прямо как недавно в Гаване, когда они с Солью и Сахаром навещали несговорчивого итальяшку. Охранники мафиози предпочитали обрезы, и картечь из их лупар доставила немало хлопот. На осмысление увиденного ушло пару мгновений. Не умолкая ни на секунду, отпирая ворота, водитель продолжал болтать под шум работающего двигателя про красный родстер, а Борис в это время перебирался на место за руль.
— Под стол! — крикнул он супруге, и та послушно рухнула между сиденьями, прикрыв уши ладонями.
Митякин включил заднюю передачу и под визг колёс рванул через тротуар между кипарисами. Лобовое стекло пошло трещинами, дверца хлопнула, а сзади раздался визг жены. Боковое стекло вдруг осыпалось крошкой, металл звякнул и Борис увидел, как Ашот Сагассер бежит к машине, стреляя в него из нагана. Он инстинктивно дёрнулся, непроизвольно нажал на педаль тормоза и в этот миг крышу авто пробила свинцовая пуля, улетев в приборную панель. Шляпа слетела под ноги, а вместе с ней что-то сковывающее внутри. Дуновение смерти обострило реакцию тела до немыслимых величин, ему показалось, что даже пыль в воздухе зависла вместе с клочками обшивки. Левая нога выжала сцепление, правая рука сменила передачу и всё за мгновенье не доступное ни одному автогонщику. Промчавшись по мосту, он успел бросить взгляд в зеркало. Рядом с дорогой пробежала пушистая белка. Она обернулась, проводила машину взглядом, а затем скрылась в траве и показалась у одного из деревьев, шустро взбираясь вверх на крону, словно ничего и не было.
Погони не случилось, а истерика супруги сообщала, что они выбрались живыми. Раненые кричат иначе. 'К морю, — принял решение он, там, у причала пионерского лагеря стоял оборудованный радиотелефоном для экстренной связи баркас. — И если его поджидают и там, то это полный ...'. Универсальное слово, обозначающее одновременно фиаско, предостережение, ужас, восторг, предупреждение, восхищение, замечание и многое другое вслух не прозвучало. После командировки на Кубу товарищ Митякин научился сдерживать себя, а если точнее, контролировать и управлять эмоциями. Вот только с каждой минутой кровь словно бурлила, и уже воле самого моря он съехал с дороги и обернулся.
— Ирусик, а помнишь, как мы в чуланчике?
Супруга прекратила выть и хихикнула.
* * *
(Ленинград, декабрь 1941г. квартира на набережной канала Грибоедова)
Яков Самуилович оказался импозантным толстячком, не фэти (Fatty), как описывал его Борисов, а скорее страдающим от диеты пухляком, смотрителем квартиры-музея, где в 1905-ом году как-то раз сподобились собраться революционеры для обсуждения важных и неотложных дел. По крайней мере, табличка на двери сообщала именно об этом, но вот незадача, экскурсий здесь никто не проводил, хотя и зарплата с усиленным пайком и прочие льготы и огороженная территория с садом были закреплены за сотрудниками.
Он был седым, но ещё крепким старичком в идеально сидящем на нём коричневым костюме. Лживая доброжелательная улыбка, тёмные проницательные глаза, внушительный нос, мясистые большие уши, натруженные ладони и явно вставные передние зубы. В общем, опытный и предельно осторожный ювелир внушал, и как ему казалось, должен был вызывать доверие всем своим видом. А если этого было недостаточно, то на помощь посетителям приходила обстановка кабинета. Без сомнения старинная и дорогая мебель из тёмного дерева и кожи, заполненные книгами стеллажи, хваставшие солидными дорогими переплётами, монументальный письменный стол, связанные с профессией предметы на нём, картины на стенах, ковёр на полу, наборной паркет: всё говорило о достатке, преуспевании и надёжности проверенной годами. А запах! О, запах здесь стоял специфический, это был сложный многослойный аромат, который сообщал о возрасте, порядке и бесконечном количестве тайн, сдобренных болью.
— Никаких имён. Мне передали, что вы хотите оценить красный австралийский алмаз? — сразу перешёл к делу он.
— Это так, — ответила Оболенская и принялась рассматривать интерьер.
Толстячок сжал перед собой ладони в замок. На его памяти было много случаев, когда гордо державшие осанку, поначалу, с высокомерием поглядывали на него, а по итогам, кланялись. В комнате повисла тяжёлая, звенящая как натянутая струна тишина. Минута-другая, а ситуация оставалась без изменений. Не соизволивший приветствовать даму Яков Самуилович оставался сидеть за столом, а Вера Аполлоновна изучала полотно Айвазовского, подтверждая, что упавший в грязь алмаз останется алмазом, а поднятый ветром до небес мусор — мусором.
— Позвольте взглянуть, — наконец, выдавил из себя Яков Самуилович, раздражённый тем, что вынужден был просить.
— Завтра, — неожиданно для ювелира произнесла Оболенская. — Я убедилась, что вы тот, кто мне нужен.
* * *
Редкие фонари перед парадными, робко отвоёвывая у мрака пространство, создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними плясали полоски тьмы, где тоска навевала, и можно было передохнуть, нащупывая подошвой россыпь песка. Ленинградские старики старались беречь силы, а пуще — здоровье. Оступиться и поскользнуться в сложившейся ситуации грозило смертельными неприятностями. Пенсионеры стали обузой, слабым звеном в стальной цепи, удерживающей на плаву окружённый врагами город-броненосец. Изредка проезжал продуктовый трицикл с включённой фарой, высвечивая лица немногих прохожих бредущих к открытию народной столовой в Кирпичном переулке. В это мгновенье убиравший огромной лопатой снег дворник пристально вглядывался, сличая профиль или анфас с выданными фотокарточками. Чужак всегда будет выделяться, даже посреди толпы. Тем более с такой отличительной приметой в голодающем городе. Ещё минуту я смотрел на улицу, пока в бункер киоска самообслуживания, наконец, загрузили последний мешок с брикетами, и выскочил флажок, сообщавший о наличии товара. Прощальный подарок от Елизаветы Абрамовны, сумевшей убедить руководство района поставить автоматы и подписать договор с артелью на обслуживание. С началом зимы купить уголь почти невозможно, в свободной продаже его нет, только по карточкам и то, отстояв ни один час в очереди, а почти пятикилограммовый пакет с дровяным топливом за двадцатикопеечный жетон — подспорье в хозяйстве работающего ленинградца у которого этого лишнего часа и нет. Но не это главное. Забота о населении — вот что определяет градус в социальных отношениях между властью и народом.
В доме Жако, на последнем этаже располагалась служебная квартира, курируемая наркоматом Госконтроля, где до войны иногда размещали командировочных или использовалась для встреч, не допускающих огласки. Так же, в случае перехода партии на нелегальное положение, она становилась одной из штаб-квартир, поэтому помещение было оборудовано всем необходимым: начиная от телефона с радиосвязью, до лаза на чердак из кладовой. Раз в неделю тут убирались, натирали паркет, зажигали свет в комнатах, создавая иллюзию проживания, и даже приглашали из внештатных сотрудников старушку с внучкой растопить титан, пока работает водопровод да походить и пошуметь. Случайных людей здесь быть не могло.
Разлив по чашкам чай, товарищ Сергей подвинул в мою сторону вазочку с малиновым вареньем и уставился на меня, с застывшим, как жук в янтаре выражением на лице, человека — готового слушать. О том, где я пропадал несколько последних дней, он уже не пытался разузнать, а кулёк с нью-йоркским печеньем слишком часто гостил на столе, чтобы делать какие-то выводы.
— Всё началось с поиска убийц Храпиновича, — начал я, вытащив из портфеля папку — и если бы не прозорливость Хорошенко и череда случайных совпадений, эта рыжая гнида так бы и сидела в своём кабинете. Вот документы, ознакомьтесь.
Товарищ Сергей медленно протянул руку и вял папку. Пальцы его дрогнули после первых страниц дела, но лицо оставалось непроницаемым. Он пролистнул несколько страниц с фотоснимками и погрузился в изучение машинописного текста. Каждая строка словно врезалась в его сознание, подтверждая худшие догадки. Пару минут спустя он со вздохом отложил её на край стола. Его пальцы скользнули по картону, и он щёлкнул ими, будто хотел избавиться от неприятных мыслей.
— Понимаю, — участливо кивнул он. — Как же Мехлис с его чутьём проморгал?
Да элементарно, мог бы ответить я. Такие как Зисельс подобны плесени, но и появляются они не спонтанно, а лишь в подготовленных местах. Там, где нормой стало повиниться заранее, да тут же набросать на пол соломки из имён и событий, а иногда и сразу листочек подсунуть с доносом: если бы не некоторые, то... Что, товарищ Сергей не знает, как бывает на ступеньках по карьерной лестнице или самодурство высокомерных начальников и лизоблюдство подчинённых исчезло? А сколько таких приспособленцев сейчас в Смольном или в том же Комитете партийного контроля при ЦК? Его риторический вопрос страшен тем, что все знают на него ответ, но не хотят его услышать. Корни вертикали власти питаются разнообразными соками, лишь бы было нажористо.
