— Испанцы поставили растяжки из трофейных русских 37-мм мин. Хитрая конструкция. В сложившейся обстановке провести разминирование не представлялось возможным.
Де Кнорре посмотрел на него долгим, медленным взглядом, который у командиров страшнее, чем рык медведя. В этом взгляде не было ни злости, ни порицания — только усталое удивление.
— Тогда как объяснить успех главного капрала Жофрре? Или на его пути не было минного поля?
— Растяжки со стороны реки на месте, мой капитан. Они никуда не делись.
— Я это и без вас знаю.
Дюваль не стал выдумывать и высказал то, что пришло в голову.
— Полагаю, под толстым слоем снега люди Жофрре их не заметили и проползли. Невероятное везение, боюсь, но со старшим капралом в карты больше никто играть не сядет.
— Вас только карты волнуют, Дюваль, — посетовал капитан. — Везение, это когда подготовка встречается со случаем. Что по трофеям?
Имущество врага — законный трофей для победителя. Далёкий от войны человек назовёт подобное мародёрством, но какое дело до того, что скажет сидящий в тепле и уюте голодному и замерзающему на морозе солдату? Термин 'трофеи' вообще часто заменяют на 'мародёрство' те, кто в борьбе не приложил и крохи усилия. Обычно, этим грешат командиры, желающие, чтобы вся добыча досталась им, а не разошлась по карманам и ранцам тех, кто её действительно заслужил. Де Кнорре относился к трофеям как к предмету, не требующему ни каких дополнительных пояснений: что в бою взято, то свято. Деньги и ценности шли в кассу батальона, дополнительный провиант в котёл, редкое обмундирование — баталеру, оружие — нуждающимся, предметы быта на обмен. Что бы ни показывали в кинохрониках, куртки, перешитые из немецких шинелей, ходили наравне с ватниками. Есть люди, которые брезговали прикасаться к имуществу убитых. Ну что сказать, извращенцев всегда хватает. Потому, что когда стоит вопрос о выживании, белоручки первыми покидают этот мир. В траншеях нож или пистолет могут повысить шансы пережить день, тёплые носки и свитер продлить жизнь на морозе, а фляга с вином успокоить совесть. Вот только в этот раз, вываленный из ранца на газету предмет, ввёл капитана в задумчивость. Возле неравномерных кучек из часов, колец, серёжек, золотых зубов в платочке и помятых купюр с монетами, лежал серебряный портсигар мастерской 'ИД' с изображением боевых действий Первой мировой войны, где на переднем плане была оказывающая помощь раненому сестра милосердия. В Индокитае военврач Житомирский поменял его на опиум для раненых и теперь, совершив чуть ли не кругосветное путешествие, вещь снова вернулась к хозяину. Точнее вернётся в ближайшем будущем. Это был хороший знак, если бы Виктор, не приняв в этот момент шифрограмму по рации. Десантников срочно перебрасывали под Шлиссельбург.
* * *
(декабрь 1941 г. Абхазия)
Кортеж замедлился и остановился. На въезде перед КПП образовалась небольшая очередь из двух повозок запряжённых ослами. Как понял Митякин, по выдолбленному ещё до изобретения динамита тоннелю навстречу двигался грузовик и гужевой транспорт придержали, а может, просто не пускали. По крайней мере, милиционер из машины сопровождения перебросился парой слов с постовым и сел обратно, махнув рукой, давая команду на движение. Вид на сам посёлок открывался постепенно. Он выглядел не просто большим, за счёт особенностей ландшафта и множества хвойных деревьев он казался огромным, раскинувшимся по обе стороны стекающей к морю с облагороженным каменными блоками руслом горной речки. Непосредственно в долине, в нескольких местах берега соединялись как в Ленинграде мостами, где вместо грифонов и коней Петра Карловича стояли скульптуры аргонавтов, несомненно, побывавших здесь и набиравших питьевую воду на свой корабль именно из этой реки. Высунувшись в окошки автобуса, дети крутили головами во все стороны и разглядывали с нескрываемым интересом всё вокруг и в частности сорокафутовые мачты ветрогенераторов возле плотины гидроэлектростанции и руины средневековой башни. Древность переплеталась с современностью и кажется, абсолютно не мешали друг другу.
Ещё дореволюционная, обходившая старинную церковь мощеная чёрным булыжником дорога за тоннелем врезалась в камень с одного бока и была узковата, но дальше расширялась, спускаясь серпантином вниз. Автомобили свободно могли двигаться в обоих направлениях, и машина с автобусом медленно покатились, притормаживая в поворотах, с каждой минутой приближаясь к саду и застройке. За мандариновыми деревьями разместились хозяйственные постройки, теплицы, автозаправочная станция и начиналось предместье, протянувшееся до водонапорной колонны — серое и абсолютно унылое, застывшее во времени с того самого момента как князь этих земель Шервашидзе прокутил в Петербурге остатки наследства и забросил поместье. А вот дальше всё заиграло совсем другими красками. Исчезли заборы-стены из сложенных без всякого раствора друг на дружку камней и стыдливо прячущиеся за ними лачуги. Пропала ветхость и кривизна, побеждённая архитекторами и инженерами. Тротуары были отделены от проезжей части рядами саженцев платанов, предполагавшие давать в будущем знойным летом отличную тень и за ними проглядывали дома, в основном двухэтажные, из местного серого камня с мансардами, слюдяными крышами и открытыми балконами. Выполненные пусть и в разнообразном стиле с различными декоративными элементами строения с расстояния мало отличались друг от друга, хотя определённо создавали индивидуальность. Было в них что-то общее. На самом деле их объединяли лишь выкрашенные белой краской рамы и развешанные ящики с цветами, а то, что некоторые стены начинали увиваться плющом и диким виноградом, ничего не меняло. В общем, выглядели дома уютно и местами красиво. Ближе к морю обстановка менялась, строения прирастали этажностью и появлялись вывески различных торговых и общественных заведений, двери которых то и дело открывались впуская и выпуская посетителей. По тротуарам двигалось множество пешеходов, в основном женщины, но ещё больше здесь было детей. Несмотря на зиму, погода стояла теплая, и школьники носились по улице как воробьи. Машины миновали кипарисовую аллею, свернули налево и разделились. Автобус с милицейской машиной направился в сторону моря к пионерскому лагерю, а чёрный 'паккард' продолжил путь прямо. Переехав по мосту, пассажиры будто оказались в средиземноморском посёлке. Квартал так и назывался — Маленькая Лигурия. Домики на четыре комнаты с внутренним двором из грубого камня, ладирийского кирпича, с яркой черепицей утопающие в хвое и запахах эфирных масел разместились уступом на нескольких террасах, в попытке отвоевать у реликтового леса немного свободного места. Безмятежную атмосферу дополняли скачущие по кедрам белки.
Митякин посмотрел на сидящую рядом супругу.
— Нравится?
— Я всё время жду, когда включат сирену, — испуганно произнесла она.
Снабженец вздохнул. Ирина угодила под обстрел и если бы не пожарные, погибла бы под завалом в огне. Каждый раз после того случая, когда в Ленинградских дворах дворники крутили диски ревуна (МПВО), она пряталась под стол и кричала. Нервный срыв, как говорили врачи; тревожно-фобическое расстройство, которое можно было облегчить, лишь уехав подальше от войны. Он не стеснялся просить за незнакомых людей и друзей, но когда речь шла о себе и близких, его словно подменяли. К любым поблажкам становился нетерпим и мог быть даже груб. На эвакуации Ирины Митякиной настояла терапевт санатория Мила Вильевна, вписавшая её в списки перед самым отъездом группы в первых числа декабря. Митякин как раз был в Москве, только вернувшись из командировки с полным самолётом радиоламп и как наудачу, должен был отправляться в Очамчиру на табачную фабрику.
— Борис Витальевич, — подал голос шофёр. — Приехали, я схожу, ворота открою. По соседству дом Ершова, но он его сдаёт каким-то шишкам из Москвы. Они бельё на вашу сторону вывешивают и всё косятся на ваше авто.
Водитель, представившись как Ашот Сагассер, встретил Митякиных на лётном поле Поти и всю дорогу, пока догоняли автобус с детьми, развлекал их то анекдотами, то разнообразными историями. Так что к концу пути его называли по имени.
— Чего на него коситься, Ашот? — Митякин провёл рукой по приборной панели. — Паккард как паккард, сто пятидесятая серия. Бывает и получше. Даже не знал, что мы их сюда завозили.
— Эта служебная, в городке полно трофейных пятьдесят седьмых чехов (Tatra T57B), а вам выделили 'Вандерер' (Wanderer), мечта, — водитель цокнул языком, выходя из машины. — Едешь, и все тебя видят, уважение. Такие только у лётчиков. Красная, как зёрнышко граната.
Снабженец усмехнулся, но не из-за людского любопытства и зависти, а из-за поступка Ершова. Бывший завхоз, прозванный коллегами 'Плюшкин в квадрате' со старым сточенным карандашом не мог расстаться без сожаления. Даже если за него платили как за коробку, а уж согласиться сдавать дом в аренду... тут бы и грузовика с кубинским ромом не хватило бы. В этот момент Митякин заметил, как из окон соседнего дома за ними наблюдают. Причём не украдкой из-за занавески, а довольно серьёзно, через оптику, похоже снимая на фотоаппарат. Из второго окна вообще торчал ствол охотничьего ружья. Прямо как недавно в Гаване, когда они с Солью и Сахаром навещали несговорчивого итальяшку. Охранники мафиози предпочитали обрезы, и картечь из их лупар доставила немало хлопот. На осмысление увиденного ушло пару мгновений. Не умолкая ни на секунду, отпирая ворота, водитель продолжал болтать под шум работающего двигателя про красный родстер, а Борис в это время перебирался на место за руль.
— Под стол! — крикнул он супруге, и та послушно рухнула между сиденьями, прикрыв уши ладонями.
Митякин включил заднюю передачу и под визг колёс рванул через тротуар между кипарисами. Лобовое стекло пошло трещинами, дверца хлопнула, а сзади раздался визг жены. Боковое стекло вдруг осыпалось крошкой, металл звякнул и Борис увидел, как Ашот Сагассер бежит к машине, стреляя в него из нагана. Он инстинктивно дёрнулся, непроизвольно нажал на педаль тормоза и в этот миг крышу авто пробила свинцовая пуля, улетев в приборную панель. Шляпа слетела под ноги, а вместе с ней что-то сковывающее внутри. Дуновение смерти обострило реакцию тела до немыслимых величин, ему показалось, что даже пыль в воздухе зависла вместе с клочками обшивки. Левая нога выжала сцепление, правая рука сменила передачу и всё за мгновенье не доступное ни одному автогонщику. Промчавшись по мосту, он успел бросить взгляд в зеркало. Рядом с дорогой пробежала пушистая белка. Она обернулась, проводила машину взглядом, а затем скрылась в траве и показалась у одного из деревьев, шустро взбираясь вверх на крону, словно ничего и не было. Он непроизвольно моргнул и время вновь пошло своим чередом.
Погони не случилось, а истерика супруги сообщала, что они выбрались живыми. Раненые кричат иначе. 'К морю, — принял решение он, там, у причала пионерского лагеря стоял оборудованный радиотелефоном для экстренной связи баркас. — И если его поджидают и там, то это полный ...'. Универсальное слово, обозначающее одновременно фиаско, предостережение, ужас, восторг, предупреждение, восхищение, замечание и многое другое вслух не прозвучало. После командировки на Кубу товарищ Митякин научился сдерживать себя, а если точнее, контролировать и управлять эмоциями. Вот только с каждой минутой кровь словно бурлила, и уже воле самого моря он съехал с дороги и обернулся.
— Ирусик, а помнишь, как мы в чуланчике?
Супруга прекратила выть и хихикнула.
* * *
(Ленинград, декабрь 1941г. квартира на набережной канала Грибоедова)
Яков Самуилович оказался импозантным толстячком, не фэти (Fatty), как описывал его Борисов, а скорее страдающим от диеты пухляком, смотрителем квартиры-музея, где в 1905-ом году как-то раз сподобились собраться революционеры для обсуждения важных и неотложных дел. По крайней мере, табличка на двери сообщала именно об этом, но вот незадача, экскурсий здесь никто не проводил, хотя и зарплата с усиленным пайком и прочие льготы и огороженная территория с садом были закреплены за сотрудниками.
Он был седым, но ещё крепким старичком в идеально сидящем на нём коричневым костюме. Лживая доброжелательная улыбка, тёмные проницательные глаза, внушительный нос, мясистые большие уши, натруженные ладони и явно вставные передние зубы. В общем, опытный и предельно осторожный ювелир внушал, и как ему казалось, должен был вызывать доверие всем своим видом. А если этого было недостаточно, то на помощь посетителям приходила обстановка кабинета. Без сомнения старинная и дорогая мебель из тёмного дерева и кожи, заполненные книгами стеллажи, хваставшие солидными дорогими переплётами, монументальный письменный стол, связанные с профессией предметы на нём, картины на стенах, ковёр на полу, наборной паркет: всё говорило о достатке, преуспевании и надёжности проверенной годами. А запах! О, запах здесь стоял специфический, это был сложный многослойный аромат, который сообщал о возрасте, порядке и бесконечном количестве тайн, сдобренных болью.
— Никаких имён. Мне передали, что вы хотите оценить красный австралийский алмаз? — сразу перешёл к делу он.
— Это так, — ответила Оболенская и принялась рассматривать интерьер.
Толстячок сжал перед собой ладони в замок. На его памяти было много случаев, когда гордо державшие осанку, поначалу, с высокомерием поглядывали на него, а по итогам, кланялись. В комнате повисла тяжёлая, звенящая как натянутая струна тишина. Минута-другая, а ситуация оставалась без изменений. Не соизволивший приветствовать даму Яков Самуилович оставался сидеть за столом, а Вера Аполлоновна изучала полотно Айвазовского, подтверждая, что упавший в грязь алмаз останется алмазом, а поднятый ветром до небес мусор — мусором.
— Позвольте взглянуть, — наконец, выдавил из себя Яков Самуилович, раздражённый тем, что вынужден был просить.
— Завтра, — неожиданно для ювелира произнесла Оболенская. — Я убедилась, что вы тот, кто мне нужен.
* * *
Редкие фонари перед парадными, робко отвоёвывая у мрака пространство, создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними плясали полоски тьмы, где тоска навевала, и можно было передохнуть, нащупывая подошвой россыпь песка. Ленинградские старики старались беречь силы, а пуще — здоровье. Оступиться и поскользнуться в сложившейся ситуации грозило смертельными неприятностями. Пенсионеры стали обузой, слабым звеном в стальной цепи, удерживающей на плаву окружённый врагами город-броненосец. Изредка проезжал продуктовый трицикл с включённой фарой, высвечивая лица немногих прохожих бредущих к открытию народной столовой в Кирпичном переулке. В это мгновенье убиравший огромной лопатой снег дворник пристально вглядывался, сличая профиль или анфас с выданными фотокарточками. Чужак всегда будет выделяться, даже посреди толпы. Тем более с такой отличительной приметой в голодающем городе. Ещё минуту я смотрел через жалюзи на улицу, пока в бункер киоска самообслуживания, наконец, загрузили последний мешок с брикетами, и выскочил флажок, сообщавший о наличии товара. Прощальный подарок от Елизаветы Абрамовны, сумевшей убедить руководство района поставить автоматы и подписать договор с артелью на обслуживание. С началом зимы купить уголь почти невозможно, в свободной продаже его нет, только по карточкам и то, отстояв ни один час в очереди, а почти пятикилограммовый пакет с дровяным топливом за двадцатикопеечный жетон — подспорье в хозяйстве работающего ленинградца у которого этого лишнего часа и нет. Но не это главное. Забота о населении — вот что определяет градус в социальных отношениях между властью и народом.
