— Слепаков предатель, — обронил товарищ Сергей и с силой топнул ботинком, затушив тлеющую верёвку, оставшуюся от лестницы. — Сёма, Сёма, на чём же тебя подловили?
— Почему вы так решили? — спросил я.
Товарищ Сергей всё ещё держал в руке баллон 'Пирена' (Pyrene) и, уронив его на пол, толкнул ногой, закатывая его в угол.
— Вчера вечером он устанавливал вашу картонку с магнием под люк. Я сам ему передал. Обставили нас, товарищ директор, как слепых щенков.
Пока товарищ Сергей сокрушался по предателю, я получил данные по всем объектам в радиусе трёхсот шагов. Толстого японца среди них не было и это означало, что 75-ти граммовую или чуть больше толовую шашку привели в действие либо дистанционно, либо ещё каким-нибудь образом. Заряд сам по себе небольшой, но человека, попытавшегося открыть люк, убило бы гарантированно.
— Ловить здесь больше нечего, — произнёс я. — Как бы соседи не прибежали.
— Не прибегут, — обронил товарищ Сергей. — Простые люди в этом доме не живут. Ну что, поехали за ювелиром?
— И что вы предъявите Оппенгеймеру без показаний японца? Свои рассуждения о том, что такое хорошо и что такое плохо? Он даже своим московским покровителям сообщать не станет. С головой хватит местных.
Я уже давно смирился с одиночеством. Неприятным, гнетущим состоянием, когда ты противостоишь всему миру, даже если бредёшь по самому краю истории. И что бы ни происходило вокруг, это лишь размытые краски на вечном холсте жизни. Меняются люди, события, радость чередуется несчастьем, глупость заменяет рассудительность, а ты понимаешь, что мало чем отличаешься от того рыцаря, который пытается одолеть ветряную мельницу. В душе, хотелось бы иного. Жизнь протекала своим чередом, и каждый день был бы похож на предыдущий, если бы я не участвовал в событиях.
Мечты, мечты. У реальности, как это часто бывает, существует своё, особое мнение на этот счёт, и она редко совпадает с моим представлением о том, как всё должно быть. Я хмуро уставился на отчёты, ситуация пошла по негативному сценарию. Немцы вновь вошли в Шлиссельбург и прогнозы не вселяли оптимизма. Нет, город ещё не пал и на улицах шли ожесточённые бои, но логистика была частично утрачена. Когда вражеские миномёты могут обстреливать ледовую переправу возле Орехового острова, удержать то, что осталось — уже хорошо.
— Что б вам черти в аду дров не жалели, — пробормотал я, потирая уставшие глаза, которые уже начали отказывать рассмотреть что-либо на бумаге, и всё стало сливаться в единое целое. — Как это могло произойти?
Помощник не ответил. Механический карандаш прокатился по склеенному из восьми кусков чёрно-белому фотоснимку, копия которого сейчас находилась в штабе фронта. Выражаясь сухим языком фактов, фортификационная система юго-западного участка обороны города прекратила своё функционирование из-за критической ошибки. Во время нашей ротации немцы проявили смекалку и применили перед наступлением дымовые завесы. Не внезапно, а умело дезинформируя разведку о готовящейся газовой атаке. Маскируя с особой тщательностью, но так, чтобы кому надо всё рассмотрели, на передовую были доставлены якобы химические снаряды, и когда началось, кто-то из командования решил, что фашисты пустили газы. Телефонный доклад с передовой уже не проверить, зато нашлись очевидцы и участники Брусиловского прорыва в 1916 году, когда русская армия с немалым успехом обстреливала немцев снарядами с хлорпикрином, фосгеном и венсинитом. При ограниченном среди личного состава количестве противогазов — возникла паника. Иными словами, с величайшим трудом собранные для контрудара и переброшенные под Шлиссельбург необстрелянные части из южных республик драпанули с позиций. Не зря теоретики войны считают, что искусство отступления требует холодного разума, практики и немалой находчивости. Практика, это когда ты делаешь то, чему научился. Отступать в русской армии никогда не учили, стыдливо заменив описывающие этот манёвр слово на 'заманивать', а там по обстоятельствам. Противника едва смогли удержать у берега, и теперь снова началась борьба за каждый дом на улицах. Планы по встречному удару и освобождению узловой станции Мгла сохранились лишь на штабных картах. Провал в прорыве блокады, как объяснил на совете Жданов — 'это не поражение, это плата за опыт'. Осталось лишь понять, стоил ли тот опыт всех смертей. Ведь всё зависит от того, в какой субстанции ты плаваешь, и, исходя от окружающей действительности, так ты и будешь видеть мир. В погоне за успехами в Московской операции в Смольном забыли про головокружение, о котором когда-то предупреждал, правда, по другому поводу товарищ Сталин.
Сейчас Шлиссельбург это окопы, наспех вырытые щели, иногда траншеи, но чаще всего превращённые в огневые точки подвалы разрушенных домов, походившие на исполинские надгробия. Город вокруг давил безнадёжностью и ощущением вечной осады, он будто умер. Чудом уцелевшая аптека смотрела на улицу пустыми глазницами. Некогда белоснежный фасад здания теперь покрывала копоть и бурые пятна впитавшейся в побелку крови. Под ногами хрустели осколки стекла, перемешанные с горчичного цвета песком, просыпавшегося из разорванных, уложенных ещё осенью мешков. Глядя на это так и хочется спросить: на кой чёрт это всё нужно? Наверно, подобный вопрос звучал под Смоленском, Киевом, Вязьмой и ответ устраивал всех. Но здесь решили иначе. Это русская земля. Кто знает ее силы? Защищавшийся город, как легендарный Антей, прикасался к земле каждый раз, загребая горсть коченеющими пальцами, когда под рукой уже ничего не оставалось, и земля давала ему силу и надежду. Каждый прибывший сюда если не знает, то каким-то внутренним чувством понимает это. Чем ближе к земле, тем больше шансов уцелеть. Поредевший батальон де Кнорре удерживал четырнадцать домов, отбивая одну атаку за другой. Французская речь отошла как-то сама собою, даже в той горстке ветеранов первоначального состава, не иначе как чудом избежавших смертельных неприятностей.
— Жирар, Дюваль! — обратился капитан к своим уже лейтенантам, — принимайте пополнение.
Новобранца, только ступившего на берег Шлиссельбурга, легко опознать. Он то и дело вертит головой по сторонам, пытаясь охватить всё разом немигающими, широко распахнутыми как у телёнка глазами. Вокруг развалины, боль, крики о помощи, сошедший с небес Армагеддон. Битый кирпич сыплется на голову, от взрывов земля под ногами ходит ходуном, слева и справа свистят пули с осколками и постоянные поторапливающие окрики командиров. Стояние на месте — гибель, высунулся в окно — гибель, застыл в дверном проёме — гибель, не проверил углы — гибель. Это неустанно повторяют как на том берегу, так и тут. Повторяют грубо, зачастую без сантиментов, зато доходчиво. Растущая здесь душевная чёрствость огрубляет человека. Некогда мечтать, некогда думать о дружбе, некогда вспоминать о любви. Страдания, потери и даже смерть становятся обыденностью как скудный завтрак. Бок о бок с героизмом ничуть не реже соседствует трусость. Это потом, ветераны боёв поднимут помятые солдатские кружки за тех, кто верил, надеялся и шёл вперёд несмотря ни на что. За тех, кто выпал за горизонт и растворился пеплом под заунывные стенания вдов. За тех, кто заставил врагов пасть на колени. Ибо они меч судьбы, ветер победы, слава и доблесть времени! А пока каждый боролся со своим страхом встать и пойти в атаку.
В подвале царил полумрак, и веяло теплом от железной печки. Из всей обстановки это была ценнейшая вещь и стояла она в углу, врезавшись трубой в вентиляционное окошко. Не кустарная поделка из бочки, а настоящая, тяжёлая, чугунная, с оленем на дверце и клеймом мастера. Рядом с ней за брезентовой занавеской располагалась заправленная синим шерстяным одеялом командирская раскладушка, и чуть поодаль стоял стол, за которым с одинаковым успехом как принимали пищу, так и работали над картой. Сейчас на столе лежал лист бумаги со списком.
— Но это же почти дети! — возмутился Жирар, глянув на тощие, увешанные вещмешками и сухарными сумками, низкорослые фигуры поляков в шинелях.
— Так сделай из них настоящих мужчин, — повысил голос де Кнорре. — Мне что тебя учить нужно?
Пополнение натужно подпирало стенку, выложив перед собою под ноги вязанки с дровами. Топливо в Шлиссельбурге последнее время котировалось наравне с патронами или сухарями и там, где уже невозможно было найти ни щепки, полешко приравнивалось к десятку папирос. По крайней мере, соседи из роты НКВД меняли их на жмень махорки. Все, кто прибывал сюда, помимо положенных предметов тащил на себе дополнительно дрова, торф или уголь, прямо как у Бродского: 'Грудой свёртков навьюченный люд каждый сам себе царь и верблюд'.
— Мой капитан, позвольте мне забрать их себе, — подал голос Дюваль, прислонив на мгновение озябшие ладони к оставленному на плите чайнику.
— Ага, счас! — по-русски, коверкая слово, произнёс Жирар.
— А ну, заткнулись оба! — прервал начавшееся препирательство капитан. — Ведёте себя как торговки на рынке. Троих заберёт Дюваль, у него только выбило пулемётчиков. Остальные твои и вбейте им в голову, что если не хотят остаться без неё — шлем без команды не снимать. И поменьше болтайте. Услышав незнакомую речь, наши соседи сначала откроют огонь, а потом станут разбираться.
Жирар победно подмигнул приятелю и дал распоряжение стоявшему у двери капралу увести пополнение. Тот продолжал начатые капитаном напутствия: 'Сушить сапоги газетами, портянки должны быть сухие, а шарф на шею обязательно. В сортир по двое. Один срёт, второй стережёт...'.
— Теперь хорошие новости, — произнёс де Кнорре с той деловитостью, какая бывает у людей, в жизни которых как минимум твёрдо заведён порядок приёма пищи. Указав рукой на термос, на котором возлежал швейцарский патефон фирмы 'Thorens', он продолжил: — Ваши поклонницы прислали пластинки с Мари Дюба и малышкой Пиаф, так что обедать станем под музыку.
— Вот если бы они сами появились, — вздохнул Дюваль.
— Помечтай, помечтай. Ах, чуть не забыл: ночью к нам возвращается Лютиков и с божьей помощью мы должны пробиться к форту 'Огурец'.
— Неужели смогли починить его монстра?
— Нет, Дюваль, — ответил капитан. — Не смогли, отправили в тыл. Наш любимец бобров теперь управляется с полковым миномётом.
Наутро от личного состава осталась половина, а отбитые с боем триста шагов после контратаки немцев снова превратились в нейтральную полосу. В подвале, где разместился командный пункт, вновь ожидали пополнения.
