Мистика Александра Блока

  " — Оно тоже уже согласовано?

  " — Да. Мамой.

  " — Передавайте им обоим от меня привет. Документы подпишу.

  И подписала, — закончив, улыбнулась Ольгетта.

  Тёмная лаборатория по градусу своей опасности мало отличалась от пограничной заставы. Однако разрешение от родителей девушки выбили. Ведь для артефактора лучше вышеназванной разве что дворцовая в столице Империи. А для воительницы... У маршала де Тревель зачать другого ребёнка больше не получалось — не только мальчика, но и хотя бы ещё одну девочку. И не только с женой. Когда Лю исполнилось семь лет, он от отчаяния взялся за дочь. А в семнадцать каменный маршал отправил её на границу.

  У подружек всё получилось.

  "Мне открыли серый допуск в их Библиотеку!" — потом чуть ли ни визжала Генри.

  Выходит, вот благодаря чему. А Лю... На заставе подпись на её приказе... Не полковника какого-нибудь и даже не её отца, а самой ядрёной, — ебиу мать! — вши... Наверняка об этом там сразу стало известно, и девочке в мужской армейской компашке стало несколько легче. Гнобить ставленницу известной на весь Град стервы — сумасшедших мало... Хотя победами в трёх дуэлях за первую неделю Ольгетта отметилась. Но, например, попыток группового изнасилования не было ни одной.

  Хм... Так вот почему Генри решилась помочь мне с фамильным амулетом... Но... Неужели это 17-летняя Ольгетта уже тогда всё — меня в том числе! — заранее просчитав, подругу с амулетом пособить мне подговорила?

  Остальной путь мы проделали молча в воздушном коконе моего элементаля. А я, к тому же, ещё и под его непрерывное ворчание. Вымотался он сегодня совсем.

  В лагере Генри мне подтвердила, что по слухам всю нашу битву отслеживал посланник от Императора. И у него было задание доставить в столицу живую пару терексов. На поле боя всех тех бестий наши на куски покромсали, но он надеялся на Питомник. А потом — на десяток при Черизеде. При том хлыще имелся даже специальный отряд, с которым он должен был в какой-то момент битвы или сразу после неё, когда от боевых порядков обеих армий остались бы только воспоминания, добыть требуемое. Они и попытались. Сквозь остатки Орды пробились к Питомнику и обнаружили хорошо перепаханную площадку. И ещё нашли гексаграмму с моей кровью. Лю всегда отличалась аккуратностью, и никаких следов за собою она не оставила. За Черизедом они двинулись только после доклада тому самому посланнику. И опоздали. Нашли его безголовый труп и... и опять мою пентаграмму.

  Когда уничтожение последних терексов мне поставили в вину, я взбеленился и наорал на имперского аристократа. Несколько предложений прозвучало также в адрес Империи и Императора, не ворохнувшихся, чтобы помочь нам.

  Итог: меня обвинили в использовании запретной магии крови и вынесли приговор: запечатать и сослать на нижнюю Землю. Пожизненно. Но я никак не успокаивался — добавили ещё пятьдесят лет — в следующей запечатанной жизни.

  5. ДИСК

  Аверьян, Петроград, 1921 год

  " — Эй, а ты кто?! И куда мы так бежим?" — голос в его голове прозвучал отчётливо, и очень отчётливо звучал в нём какая-то нездешняя отстраненность.

  — А ведь почти не пил. Здравствуй, белочка! Только тебя тут не хватало! А твоего такого же белого такого же лохматого собрата ты сама сейчас увидишь! — а в этом голосе бесшабашность уже почти не заглушала отчаянья.

  " — Песцы и белки такие же собратья, как ты и заяц. Если те равно пушистые, то вы — одинаково прыткие, — это бегущий резко перескочил через груду снега. — Так, понял. Меняю вопрос: от кого бежим?"

  — ВЧК. Они не из ваших? Слышали у вас про такую контору?

  " — Я слышал, — но голос не повёлся на простенькую провокацию, он оставался отстранённо спокойным. — А где мы? И какой у вас год?"

  — Город — Петроград. А год... Тебе как? — от сотворения мира? От отъезда пророка Мухамеды из Мекки в Медину? От рождества Христова? Ты хоть о таком в курсе? Нет, если про ЧК слышал, то и о Христе должен знать. 1921-ый недавно пошёл от его рождения.

  " — Три года... — посмурнел голос. — И, если ЧК за людьми по-прежнему гоняется, значит, большевики у власти удержались..."

  — Да! — выкрикнул бегущий и перескочил через очередной снежный завал.

  " — Слушай, никого ж не видно и не слышно, отстали то есть . С чего паника?"

  — Снег. Следы. И больше не свернуть. А впереди — вон, решётка. Запертая. Кажется. Поздно сообразил об этом. Раньше её никогда не запирали. А они вот-вот из-за поворота сзади вывернут.

  " — Поверти головой — оглядеться надо! И не снижай скорости! Силы же ещё есть".

  Бегущий послушно завертел головой.

  "Может, всё-таки это сон?" — с безнадежно безумной надеждой подумал он.

  В их кругу сновидения были частой темой разговоров, Анну Ахматову можно было, например, уговорить зайти в твой собственный сон! И убегающий досконально знал, что во сне невозможно определить — снится ли тебе в данный момент происходящее, невозможно насильно выйти из сна и проснуться! Ущипнуть себя не помогает: боль и во сне остаётся болью, но она не пробуждает. Попытаться поймать себя на провале в логике — тоже не работает: логичным будет казаться даже утверждение, что дважды два равняется фиге с маслом! Но, с другой стороны, погоня — это же типичный кошмар! И есть не абстрактная фига без масла, а очень конкретный чужой голос в своей голове! Ну не бывает же! А может, ему, ради шутки, кто-то подсыпал в их шалой компании в бокал кокаина?!

  " — Я не сон и не глюк. А решётка действительно заперта — вижу большой висячий замок. Замкнутый".

  — Я не вижу! — выкрикнул бегущий.

  " — Странно. У меня зрение лучше, чем у тебя? — опять вполне с академическим интересом задумался голос. — Как интересно... Но какие проблемы-то? Той решётки — всего ярдов четыре-пять в высоту, от её верха до камня арки имеется добрый ярд — пролезешь! Ты ж не совсем дохляк — вон как несёшься!"

  — Да не гимнаст я! И не скалолаз!

  Не гимнаст и не скалолаз домчался до решётки и затряс мощным, дореволюционным амбарным замком. Не помогло. Замкнут.

  " — Возможно, могу помочь".

  — Как?!

  " — Хоть я тоже не циркач, но по скалам полазил достаточно. Отдай мне своё тело".

  — Что?! — оторопел мужчина. — И даже договор кровью подписывать не попросишь?

  " — Я тебе не дьявол, — буркнул голос. — Это ты мне тюрьма. Подробности потом. Да не бойся: я ненадолго, хватило бы сил на хоть на пару минут... И решайся быстрей. Оглянись".

  Мужчина оглянулся, в конце занесённого снегом проулка, с глухими стенами как справа, так и слева, высыпала вооружённая толпа. До них было всего чуть более сотни метров. Правда, вот преследователи не были даже бегунами. Вывалив и увидев прыгающего около решётки преследуемого, они остановились, некоторые из них едва ли не опустились на землю, другие согнулись, пытаясь отдышаться.

  " — Ну?"

  — Что от меня требуется?

  " — Знать бы самому... — почти визуально почесал в голове безголовый голос. — Теоретически и в идеале — тебе б заснуть. Но, думаю, не успеешь".

  — Издеваешься?

  " — Если только над собой. Так, повернись к решётке и расслабься. А чтоб не упасть, обопрись, навались на неё всем телом. И ни о чём не думай! Максимально расслабься. Максимально!"

  — Сделаю. Учили.

  Одна из его подруг была актриса, начинала в МХТ у Станиславского. В его "системе" -существовать на сцене требовалось на расслабленных мышцах. Якобы так меньше устаёшь. Девушка тогда играла в ролях типа: "Кушать подано!" — уставать она не успевала никак, но мэтра это не волновало, и заставить двадцать раз выйти на сцену на расслабленных мышцах — "Сударыня! Вы слышите меня: на рас-слаблен-ных! А теперь, Марина Ивановна, обратите внимание на свои плечи — они у Вас сейчас как у нижнего гимнаста в цирковой пирамиде! Не верю! Повторите!" — ему ничего не стоило. Подруга тренировалась даже дома, даже при нём, и, чтобы ей было не скучно, ему приходилось участвовать в том безумии тоже. Натренировался.

  " — Главное, в процесс потом не вмешайся. Свалимся, ногу подвернём — скажешь "Здравствуй!" не белочке, а и тому, кого ты полагаешь за её пушистого сородича".

  Сегодня был день небывалого. Мало ему чужого в своей голове голоса, так вдруг ещё и ощутить, как его собственное тело начало действовать без его на то указания...

  " — Не вмешивайся!" — прорычал голос.

  И чтоб уж точно не помешать, мужчина закрыл глаза.

  " — Р-р-ры!.." — глаза опять открылись. Сами.

  Дальше он всё-таки сумел заставить себя остаться в расслабухе, даже когда раздались выстрелы, и засвистели пули. Стрелков он успел уже оценить, таким со ста метров трясущимися после бега руками попасть в шевелящуюся цель можно было только по большому везению.

  А шевелилось тело — залюбуешься. Оно буквально взвилось вверх, перекинулось, аккуратно освободило от зацепов пальто, спустилось, утвердилось на ногах, ухватилось за решётку...

  " — Подхватывай! Бы-ыстро..."

  "Да без проблем!"

  Мужчина, реагируя на новые выстрелы, отпрыгнул от решётки влево, развернулся и, петляя, как вышеупомянутый заяц, понёсся прочь из проулка. Благо, бежать до выхода из него было метров тридцать всего. Пуля — дура, стрелки — не умнее, никто в него не попал.

  Он резко завернул из проулка за угол, огляделся. Улица. Уже несколько лет как не горящие фонари, уже несколько лет как привычное вечернее безлюдье. Хорошо хоть за день в снегу по тротуару протоптана тропинка. Хорошо, что сверху всё ещё сыпали свежие порции белой крупы. Теперь, пока чекисты обогнут квартал, здесь, глядишь, и заметёт. Мужчина перебежал на другую сторону неширокого дорожного полотна и свернул в ближайший переулок.

  — Фу-у, оторвались... — глубоко выдохнул он и с некоторой надеждой поинтересовался: — Эй, сосед, ты ещё с нами?

  " — И не надейся! Мы с тобой, кажется, надолго", — устало проговорил голос.

  — Надолго — это сколько?

  " — У меня практически два пожизненных. Одно с тобой".

  — Два?! Эй, ты, часом, не американец?

  "— С чего бы?"

  — Ну, это у них в приговорах — триста тридцать лет тюрьмы не в диковинку.

  "— Нет, я не из ваших краёв вообще".

  — Для тебя Россия и Америка — это один и тот же край? А тогда, где ж это ваш? Там, где все на арфах играют, или наоборот, где все с рогами и хвостами, и вилами над сковородками орудуют?

  " — Не ангел я, совсем не ангел. И тебе уже говорил, что к нечистой силе отношения не имею тоже. Хотя к тем котлам от нас тропка имеется... — голос звучал всё слабее и слабее. — Слушай, что-то мне... Давай позже. После прыжка через ворота сил вдруг совсем не осталось. Кажется, я немного переоценил себя. Не лезь ко мне. Оклемаюсь — дам знать, поговорим".

  — Два пожизненных? — всё-таки не удержался первый. — Хм, а во второе с собой не захватишь?

  Ответа не последовало.

  "И ладно! Так, ладно, от наряда я ушёл, за мной они кинулись, так что девушки, да и остальные тоже, должны были уйти. Но среди подозреваемых я теперь могу числиться. Надо делать алиби. Вот и ответ".

  Он сегодня с утра решался: идти ли на бал в ДИСКе или побрезговать.

Новая власть вдруг решила побаловать себя и на Рождество устроила бал-маскарад в особняке "реквизированном" у Елисеевых, теперь названный ими "Домом Искусств". В нём нынче проживали, и там подкармливали — поэтов, художников, литераторов, музыкантов. Не абы уж чем-то особенным — супом из селёдки, кашей из пшёнки, мороженой картошкой с воблой, но для многих и подобное было спасением от голодной смерти. Очереди за обедами стояли всегда. К тому же давали дрова, и свою комнатку можно было отопить буржуйкой. Ну и велась "культурно-просветительная работа" — лекции, диспуты, вечера чтения стихов поэтами, выставки художников, концерты музыкантов. За что они все получали пайки. Что тоже способствовало выживанию.

  К удивлению мужчины, залы заполнялись даже при чтении лекций. Может, приходили погреться? Что ещё могло привлечь плохо одетых "пролетариев" или солдат на лекции Андрея Белого "О художественном языке"? А в стихах Блока? Свои "Двенадцать"-то он не читал никогда.

  Хотя... Ходят же они на спектакли по театрам. Его подруга из МХТ в недавнем письме описывала, что Немирович-Данченко лично перед началом представлений обходит зал и орёт на солдат, чтобы те не грызли семечки. И она удивлялась: "Помогает". Немирович? Культурнейший, спокойнейший Немирович, у которого выплакивались актрисы после разносов Станиславского — орёт на людей?

  Так вот, новая власть задумала бал-маскарад. Ходили слухи, что для оного большевики из своих закромов достанут самое настоящее мороженое, что Главтоп обеспечит отопление всего здания, а не только само большого зала, "Ботанический сад" выделит из своих теплиц цветы, а костюмерные Мариинской оперы, по распоряжению тогдашнего директора государственных театров — сценические костюмы.

  У него, члена "Звучащей раковины" — поэтической студии Гумилёва, приглашение имелось. Но смотреть, как победители будут наслаждаться плодами своей победы — танцующими перед ними, танцующими с ними, смирившимися с ними, теми, у кого они отняли их собственное жильё, теми, кому они сломали собственную жизнь — было невыносимо.

  Собственно, это являлось дополнительной причиной, почему они в своей компании с девушками устроили свой личный рождественский маскарадик. Вот только ЧК, судя по всему, оценила его по-другому — совсем по другой статье. И хоть все присутствующие были в масках и, кажется, благодаря лично ему, успели разбежаться, но, к несчастью, во время суеты, вызванной их вторжением, одна дама громко выкрикнула его имя. К счастью, добавить отчество ей не дала более сообразительная подруга, но "Аверьянов" в их питерском кругу не так уж и много. Теперь совершенно необходимо было заиметь хоть какое-то подобие алиби. Значит, маскарад требовалось продолжать. Поэтому сейчас он быстрым шагом двигался к ДИСКу.

  Было ещё далеко до ночи, три года назад он бы быстро поймал лихача и через четверть часа уже стоял бы у выход на Невский, но большевики разрушили всё, до чего смогли дотянуться — начиная от городской канализации, кончая городским транспортом. Трамваев осталось только несколько маршрутов, которые соединяли окраины и центр, и те ходили три четыре раза в день. У извозчиков — "мобилизовали" лошадей. Экипажи остались только во владении партийных бонз. Для остальных город словно расползся во все стороны.