Мистика Александра Блока

— ВЧК. Они не из ваших? Слышали у вас про такую контору?

" — Я слышал, — но голос не повёлся на простенькую провокацию, он оставался отстранённо спокойным. — А где мы? И какой у вас год?"

— Город — Петроград. А год... Тебе как? — от сотворения мира? От отъезда пророка Мухамеды из Мекки в Медину? От рождества Христова? Ты хоть о таком в курсе? Нет, если про ЧК слышал, то и о Христе должен знать. 1921-ый недавно пошёл от его рождения.

" — Три года... — посмурнел голос. — И, если ЧК за людьми по-прежнему гоняется, значит, большевики у власти удержались..."

— Да! — выкрикнул бегущий и перескочил через очередной снежный завал.

" — Слушай, никого ж не видно и не слышно, отстали то есть . С чего паника?"

— Снег. Следы. И больше не свернуть. А впереди — вон, решётка. Запертая. Кажется. Поздно сообразил об этом. Раньше её никогда не запирали. А они вот-вот из-за поворота сзади вывернут.

" — Поверти головой — оглядеться надо! И не снижай скорости! Силы же ещё есть".

Бегущий послушно завертел головой.

"Может, всё-таки это сон?" — с безнадежно безумной надеждой подумал он.

В их кругу сновидения были частой темой разговоров, Анну Ахматову можно было, например, уговорить зайти в твой собственный сон! И убегающий досконально знал, что во сне невозможно определить — снится ли тебе в данный момент происходящее, невозможно насильно выйти из сна и проснуться! Ущипнуть себя не помогает: боль и во сне остаётся болью, но она не пробуждает. Попытаться поймать себя на провале в логике — тоже не работает: логичным будет казаться даже утверждение, что дважды два равняется фиге с маслом! Но, с другой стороны, погоня — это же типичный кошмар! И есть не абстрактная фига без масла, а очень конкретный чужой голос в своей голове! Ну не бывает же! А может, ему, ради шутки, кто-то подсыпал в их шалой компании в бокал кокаина?!

" — Я не сон и не глюк. А решётка действительно заперта — вижу большой висячий замок. Замкнутый".

— Я не вижу! — выкрикнул бегущий.

" — Странно. У меня зрение лучше, чем у тебя? — опять вполне с академическим интересом задумался голос. — Как интересно... Но какие проблемы-то? Той решётки — всего ярдов четыре-пять в высоту, от её верха до камня арки имеется добрый ярд — пролезешь! Ты ж не совсем дохляк — вон как несёшься!"

— Да не гимнаст я! И не скалолаз!

Не гимнаст и не скалолаз домчался до решётки и затряс мощным, дореволюционным амбарным замком. Не помогло. Замкнут.

" — Возможно, могу помочь".

— Как?!

" — Хоть я тоже не циркач, но по скалам полазил достаточно. Отдай мне своё тело".

— Что?! — оторопел мужчина. — И даже договор кровью подписывать не попросишь?

" — Я тебе не дьявол, — буркнул голос. — Это ты мне тюрьма. Подробности потом. Да не бойся: я ненадолго, хватило бы сил на хоть на пару минут... И решайся быстрей. Оглянись".

Мужчина оглянулся, в конце занесённого снегом проулка, с глухими стенами как справа, так и слева, высыпала вооружённая толпа. До них было всего чуть более сотни метров. Правда, вот преследователи не были даже бегунами. Вывалив и увидев прыгающего около решётки преследуемого, они остановились, некоторые из них едва ли не опустились на землю, другие согнулись, пытаясь отдышаться.

" — Ну?"

— Что от меня требуется?

" — Знать бы самому... — почти визуально почесал в голове безголовый голос. — Теоретически и в идеале — тебе б заснуть. Но, думаю, не успеешь".

— Издеваешься?

" — Если только над собой. Так, повернись к решётке и расслабься. А чтоб не упасть, обопрись, навались на неё всем телом. И ни о чём не думай! Максимально расслабься. Максимально!"

— Сделаю. Учили.

Одна из его подруг была актриса, начинала в МХТ у Станиславского. В его "системе" -существовать на сцене требовалось на расслабленных мышцах. Якобы так меньше устаёшь. Девушка тогда играла в ролях типа: "Кушать подано!" — уставать она не успевала никак, но мэтра это не волновало, и заставить двадцать раз выйти на сцену на расслабленных мышцах — "Сударыня! Вы слышите меня: на рас-слаблен-ных! А теперь, Марина Ивановна, обратите внимание на свои плечи — они у Вас сейчас как у нижнего гимнаста в цирковой пирамиде! Не верю! Повторите!" — ему ничего не стоило. Подруга тренировалась даже дома, даже при нём, и, чтобы ей было не скучно, ему приходилось участвовать в том безумии тоже. Натренировался.

" — Главное, в процесс потом не вмешайся. Свалимся, ногу подвернём — скажешь "Здравствуй!" не белочке, а и тому, кого ты полагаешь за её пушистого сородича".

Сегодня был день небывалого. Мало ему чужого в своей голове голоса, так вдруг ещё и ощутить, как его собственное тело начало действовать без его на то указания...

" — Не вмешивайся!" — прорычал голос.

И чтоб уж точно не помешать, мужчина закрыл глаза.

" — Р-р-ры!.." — глаза опять открылись. Сами.

Дальше он всё-таки сумел заставить себя остаться в расслабухе, даже когда раздались выстрелы, и засвистели пули. Стрелков он успел уже оценить, таким со ста метров трясущимися после бега руками попасть в шевелящуюся цель можно было только по большому везению.

А шевелилось тело — залюбуешься. Оно буквально взвилось вверх, перекинулось, аккуратно освободило от зацепов пальто, спустилось, утвердилось на ногах, ухватилось за решётку...

" — Подхватывай! Бы-ыстро..."

"Да без проблем!"

Мужчина, реагируя на новые выстрелы, отпрыгнул от решётки влево, развернулся и, петляя, как вышеупомянутый заяц, понёсся прочь из проулка. Благо, бежать до выхода из него было метров тридцать всего. Пуля — дура, стрелки — не умнее, никто в него не попал.

Он резко завернул из проулка за угол, огляделся. Улица. Уже несколько лет как не горящие фонари, уже несколько лет как привычное вечернее безлюдье. Хорошо хоть за день в снегу по тротуару протоптана тропинка. Хорошо, что сверху всё ещё сыпали свежие порции белой крупы. Теперь, пока чекисты обогнут квартал, здесь, глядишь, и заметёт. Мужчина перебежал на другую сторону неширокого дорожного полотна и свернул в ближайший переулок.

— Фу-у, оторвались... — глубоко выдохнул он и с некоторой надеждой поинтересовался: — Эй, сосед, ты ещё с нами?

" — И не надейся! Мы с тобой, кажется, надолго", — устало проговорил голос.

— Надолго — это сколько?

" — У меня практически два пожизненных. Одно с тобой".

— Два?! Эй, ты, часом, не американец?

"— С чего бы?"

— Ну, это у них в приговорах — триста тридцать лет тюрьмы не в диковинку.

"— Нет, я не из ваших краёв вообще".

— Для тебя Россия и Америка — это один и тот же край? А тогда, где ж это ваш? Там, где все на арфах играют, или наоборот, где все с рогами и хвостами, и вилами над сковородками орудуют?

" — Не ангел я, совсем не ангел. И тебе уже говорил, что к нечистой силе отношения не имею тоже. Хотя к тем котлам от нас тропка имеется... — голос звучал всё слабее и слабее. — Слушай, что-то мне... Давай позже. После прыжка через ворота сил вдруг совсем не осталось. Кажется, я немного переоценил себя. Не лезь ко мне. Оклемаюсь — дам знать, поговорим".

— Два пожизненных? — всё-таки не удержался первый. — Хм, а во второе с собой не захватишь?

Ответа не последовало.

"И ладно! Так, ладно, от наряда я ушёл, за мной они кинулись, так что девушки, да и остальные тоже, должны были уйти. Но среди подозреваемых я теперь могу числиться. Надо делать алиби. Вот и ответ".

Он сегодня с утра решался: идти ли на бал в ДИСКе или побрезговать.

Новая власть вдруг решила побаловать себя и на Рождество устроила бал-маскарад в особняке "реквизированном" у Елисеевых, теперь названный ими "Домом Искусств". В нём нынче проживали, и там подкармливали — поэтов, художников, литераторов, музыкантов. Не абы уж чем-то особенным — супом из селёдки, кашей из пшёнки, мороженой картошкой с воблой, но для многих и подобное было спасением от голодной смерти. Очереди за обедами стояли всегда. К тому же давали дрова, и свою комнатку можно было отопить буржуйкой. Ну и велась "культурно-просветительная работа" — лекции, диспуты, вечера чтения стихов поэтами, выставки художников, концерты музыкантов. За что они все получали пайки. Что тоже способствовало выживанию.

К удивлению мужчины, залы заполнялись даже при чтении лекций. Может, приходили погреться? Что ещё могло привлечь плохо одетых "пролетариев" или солдат на лекции Андрея Белого "О художественном языке"? А в стихах Блока? Свои "Двенадцать"-то он не читал никогда.

Хотя... Ходят же они на спектакли по театрам. Его подруга из МХТ в недавнем письме описывала, что Немирович-Данченко лично перед началом представлений обходит зал и орёт на солдат, чтобы те не грызли семечки. И она удивлялась: "Помогает". Немирович? Культурнейший, спокойнейший Немирович, у которого выплакивались актрисы после разносов Станиславского — орёт на людей?

Так вот, новая власть задумала бал-маскарад. Ходили слухи, что для оного большевики из своих закромов достанут самое настоящее мороженое, что Главтоп обеспечит отопление всего здания, а не только само большого зала, "Ботанический сад" выделит из своих теплиц цветы, а костюмерные Мариинской оперы, по распоряжению тогдашнего директора государственных театров — сценические костюмы.

У него, члена "Звучащей раковины" — поэтической студии Гумилёва, приглашение имелось. Но смотреть, как победители будут наслаждаться плодами своей победы — танцующими перед ними, танцующими с ними, смирившимися с ними, теми, у кого они отняли их собственное жильё, теми, кому они сломали собственную жизнь — было невыносимо.

Собственно, это являлось дополнительной причиной, почему они в своей компании с девушками устроили свой личный рождественский маскарадик. Вот только ЧК, судя по всему, оценила его по-другому — совсем по другой статье. И хоть все присутствующие были в масках и, кажется, благодаря лично ему, успели разбежаться, но, к несчастью, во время суеты, вызванной их вторжением, одна дама громко выкрикнула его имя. К счастью, добавить отчество ей не дала более сообразительная подруга, но "Аверьянов" в их питерском кругу не так уж и много. Теперь совершенно необходимо было заиметь хоть какое-то подобие алиби. Значит, маскарад требовалось продолжать. Поэтому сейчас он быстрым шагом двигался к ДИСКу.

Было ещё далеко до ночи, три года назад он бы быстро поймал лихача и через четверть часа уже стоял бы у выход на Невский, но большевики разрушили всё, до чего смогли дотянуться — начиная от городской канализации, кончая городским транспортом. Трамваев осталось только несколько маршрутов, которые соединяли окраины и центр, и те ходили три четыре раза в день. У извозчиков — "мобилизовали" лошадей. Экипажи остались только во владении партийных бонз. Для остальных город словно расползся во все стороны.

Кругом него мела метель. Аверьян плотнее закутался в своё пальто. Благо оно уцелело из прошлых времён (он предпочёл чуть больше голодать, чем сильно больше мёрзнуть), и тепло собою уверенно удерживало.

Снег бил в лицо, закручивался на длинных улицах в столбы, превращал давно погасшие фонари в подобия снежных голиафов, которые, если сфокусировать взгляд на любом из них, тут же рассыпались на плети, струи, белые штрихи, точки и белые многоточия. Но напрягать зрение было сложно: острые снежинки кололи глаза, вынуждая сутулиться, прятать лицо, щурить веки.

"Вот в такой круговерти Блоку и показалось видение его "Исуса"", — хмыкнул он.

" — Ему не показалось", — опять раздался в бесплотный голос "соседа".

— В ваших весях слышали о Блоке? — удивился Аверьян.

" — Даже видели. Он у нас бывал".

— Как? И где это, чёрт возьми! — у вас?!

" — Нет, — словно покачал головой изнеможенный голос в его голове. — Мне уже лучше, но дай мне ещё полчасика-час".

— Да без проблем. Пешком топать ещё, самое малое минут сорок.

Ответной реплики не последовало. Аверьян достал часы, заслонив их ладонью от ветра со снегом, щёлкнул крышкой — четверть восьмого. Он ускорился.

Мойка, 59. ДИСК.

Опять вынул часы — восемь.

Сразу у входа его притормозили:

— Аверьян Аристархович, помните же: без костюма не можно! Сразу зайдите в костюмерную, подберите себе что-нибудь.

— Где у нас нынче костюмерная?

— В холле, который рядом с "Голубой гостиной". Это... Хотя что я Вам-то объясняю... Столько нового народу. Совсем зарапортовался!

Да, ему, где находится эта роскошная зала, объяснять не надо.

Впрочем, весь особняк был переполнен роскошью — из того, что побрезговали или не смогли утащить сразу после "реквизации" новые властители жизни, шелка обивок, резное красное дерево и дуб, позолота, наборный паркет, хрустальные люстры, бронзовые скульптуры, при чем не абы какие — Роден. Осталась даже мебель из прошлых времён — огромные кресла, ажурные стулья.

Сами Елисеевы, сделавшие состояние на торговле колониальными — то есть привезёнными из-за границы, товарами, на убранстве этого дома не экономили. Потомки государственных крестьян — в отличии от крепостных те считались свободными — за три поколения нажились хорошо (До 17-ого года они на своём гербе успели нарисовать пятую звезду — родились члены пятого — пятого! — поколения). Более 20% иностранных вин в России поставлялись через них. Они на корню закупали урожаи винограда в самых винных районах Франции, Испании — в Бордо, Хересе и перевозили полуфабрикат в Питер, к своим винным погребам на Васильевом острове. До революции Аверьяну довелось там походить — больше километра рядов огромных бочек — более 700 вёдер в каждой! Выдержанное в них вино ценилось не только в России, в самом Бордо продавали "Бордо" Елисеевых! Зимой 18-ого года большевики слили всё в землю. Иначе их "красная гвардия" не просыхала.

Итак, Голубая гостиная... Окрашенная голубым стены и потолок, обитая голубым уцелевшая мебель, голубой бархат штор, голубоватый мрамор колонн... В ней проходили семинары "Звучащей раковины" и "Всемирной литературы", некоторые лекции, концерты для узкого круга. Холл рядом выглядел попроще. После занятий с мэтрами — Гумилёвым, Чуковским — Гумилёв о поэзии, а Чуковский о переводах — молодёжь не торопилась разбегаться, и в этой небольшой комнате часто дым стоял коромыслом! Впрочем, и самим мэтрам ещё очень далеко было даже до сорока лет, и они тоже... особо не чинились.

Недавно Аверьян, опоздав с Ходасевичем на занятие, заглянули туда к концу, а там — форменная куча мала! Хохочущая, копошащаяся. На полтора десятка тел! Судя по всему, ракушечники уже собрались на выход — ведь все были в пальто, в шубах, в валенках, но кто-то кого-то подтолкнул, кто-то взмахнул руками и... и понеслось. Сейчас от Гумилёва отбрыкивались две девицы, но самого его можно было угадать только по шинели — голова была накрыта двумя шапками, которыми "литераторши", визжа, пихались в его лицо!

Встретившая их Фрида Наппельбаум ткнула в свалку пальчиком:

— А эта вот — наша новенькая студистка, моя подруга.

— Кто такая? — со всегдашней своей высокомерной невозмутимостью спросил Ходасевич.