Мистика Александра Блока

Встретившая их Фрида Наппельбаум ткнула в свалку пальчиком:

— А эта вот — наша новенькая студистка, моя подруга.

— Кто такая? — со всегдашней своей высокомерной невозмутимостью спросил Ходасевич.

— Нина Берберова.

— Да которая же? — попробовал уточнить Аверьян. — Как их разобрать?

— А вот она, вот, в зелёной шубке. Вот, видите, нога в жёлтом ботинке? Это её нога.

Нина быстро стала любимицей Гумилёва, который так часто об этом говорил, что Чуковский предложил прикрепить ей на спину плакат: "Ученица Гумилёва". Она в ответ написала стишок:

Нет, я не буду знаменита.

Меня не увенчает слава.

Я - как на сан архимандрита

На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я — маленькая поэтесса

С огромным бантом.

После чего без такого банта на всю голову показываться на людях перестала.

Сегодня Аверьяна к Голубой гостиной даже к дверям не подпустили — она была отдана в безраздельное пользование дамам: именно в ней были сложены, развешаны женские театральные костюмы из Мариинки. "Да не собираюсь я подсматривать!" — пожал плечами взрослый начинающий поэт, но незнакомый суровый старик швейцар — они его тоже из оперы доставили? — кажется, ему не поверил. Спорить с ним, задерживаться, Аверьян, не стал.

По пути, стараясь не привлекать к себе внимания, он только краем глаза взглянул в "Зеркальный зал" — на главную арену маскарада: ему надо было увидеть хотя бы несколько одинаковых нарядов, чтобы затеряться среди них, чтобы потом кто угодно подтвердить: "Да он с самого начала танцевал здесь!"

Увидел. Оправдались его собственные ожидания: всех больше среди мужских костюмов было облачений персонажей commedia dell'arte — в поле его зрения сразу попала тройка Арлекинов, пара Пьеро, Панталонне. А помимо якобы итальянских одежд, на них всех имелись и настолько же итальянские, закрывающие почти всё лицо, маски. То, что надо.

Но вышло ещё лучше. В комнате снимал наряд палача Илья Семёнов, танцор из кордебалета той самой Мариинской оперы.

Красная маска-капюшон уже лежала на столе, а он стягивал чёрный колет.

— Уходишь? — спросил его Аверьян. — Уже надоело? Давно здесь?

— Да с самого сначала. Мороженого откушал, вина не наливают. Главный аттракцион отсмотрел. А чего ещё здесь делать? Говорили весь Петроград будет! А Блок не пришёл, Ахматова — эх, хотелось с ней станцевать — не пришла.

— Ну да... Ей только танцевать сейчас. Представляешь в библиотеку — библиотекарем не взяли. Делопроизводителем устроилась. Жильё дали... Из дворца во дворец переехала. С Шилейко в Мраморном дворце жила, ушла от него — во дворец Нарышкиной перебралась. А что там, что там — в комнатах для слуг... Мы как-то в гости зашли — лестница на третий этаж, кривая какая-то, чуть ноги не переломали, — он передёрнул плечами. — А не пришла — ребёнка оставить не с кем. И, да и голодает — не до танцев ей. А ты?

— А что я?! Танцевать — моя профессия! Но... Хватит... Да и маска... Жарко всё-таки в ней. Волосы влажные. Еле вытерпел.

— Что и не снимал?

— Да хотелось с Люси здесь увидеться, нельзя было, чтоб Ольге донесли. А она тоже не пришла.

— Кто? Ольга или Люси.

— Да ни та, ни другая! Невезуха.

— Мороженое хоть вкусное?

— Два крохотных шарика дают — пломбир и что-то жёлтое, с цитрусовым сиропом, вроде. А говорят, продуктов нет. Всё у этих большевиков есть! Только для себя. А мне пятую порцию не выдали! — возмутился тот. — Говорю ж: невезуха! Раздавальщик приметил. Говорит, больше трёх не положено! Быдло.

— Может, потому что ты не здешний?

— Да нет! Мандельштаму ещё меньше досталось, я-то хоть одну лишнюю отжал, а его здесь хорошо знают и сразу отсчёт повели. Знаешь же, какой тот сладкоежка!

Аверьян знал. Когда выдавали паёк, Мандельштам едва ли не всё сразу обменивал на пирожные здешнего приготовления. Ну почти всё — кроме сахара. Как при этом из месяца месяц дальше выживал — вообще непонятно.

— А что ты говорил про аттракцион?

— Не слышал? Раскольникова на пари забилась, что на Рождество станцует в платье из "Карнавала". Балет у нас такой был лет десять тому назад был.

— Знаю. Балет Фокина на музыку Шумана. В Париже на "Русских вечерах" в 10-ом году под шквал аплодисментов проходил.

— Художник — Бакст. Платье по его эскизам сшито. А Экзукович, наш на сегодня главный по питерским театрам, сюда, вон, хлама из массовки набросал, а про то сказал: "И думать не моги!" Теперь пусть тихо радуется, что "Только через мой труп!" — не сказал: с неё бы стало и через бездыханное его тело перешагнуть! Но тогда все ждали, чем дело кончится.

"А не это ли главная причина отсутствия Анны Андреевной? Не осталось у неё своего бального платья, а надевать театральное — чужое — она себя не заставила?"

— Ну и каков финал? — равнодушно спросил Аверьян.

— Пришла именно в нём! Пару раз даже станцевала. Какая женщина! И танцует тоже — глаз не отвесть! Я к ней в очередь встал, — и он самодовольно хмыкнул: — Она на то, как танцую я, тоже внимание обратила, меня в свою бальную книжку вписала! Представляешь, в наши времена иметь карне! И уже моя очередь подходила, но тут заявился чёртов Экзукович. Ну, согласись: невезуха отчаянная! Он своё пенсне несколько раза, на неё глядючи, протирал! Но Лариса подхватила вашего Рождественского — училась, оказывается, она с ним до революции — и сбежала. Экзукович — следом потопал, но вокруг него несколько человек затолклись, по очереди задерживали! — усмехнулся рассказчик. — Всеволод недавно вернулся — всего-таки километра полтора до театра. Туда они на её машине доехали. Самое сложное, говорит, было все оборки её платья в салон авто впихнуть! У Экзуковича личный экипаж, представляешь, по нашим-то временам... Хотя Лариса, говорят, когда Блока обхаживала, лошадей для выездки с фронта снимала! Но сейчас — у у партчиновника личный экипаж, а у неё — личное авто! Да их всего на город два-три сейчас имеется! И ещё — у него лошади на набережной, а у Ларисы — у другого входа, уже на Невском! А как в театр приехали, — Всеволод успел похвастать, — он лично помогал Ларисе платье с неё сдёргивать, чтоб костюмерша успела вернуть на место. Эх, меня бы туда — такую женщину раздевать! Говорит, они среди реквизита спрятались, а Экзукович у гардеробной стойки опять очки на нос вешал и мычал: "Но я же сам видел! Я же только что своими собственными глазами видел!" Старый придурок, неужели не знает, как определить, что платье — только что с женщины, которая хорошо потанцевала?

Было заметно, что для Семёнова во всём этом главным было не платье Ларисы и не её танцы, а то, что он чуть ли не въявь представлял раздетую до белья красавицу в объятиях её старого друга, прячущихся среди рядов вешалок с театральными нарядами... А ведь задержись Экзукович ещё на чуть-чуть, и Лариса могла бы умчаться из ДИСКа, сорваться прямо с вальса не с нашим поэтом, а с ним! С ним бы она неслась через весь ДИСК, он бы помогал запихивать платье в автомобиль, и ему бы в театре она шёпотом рычала: "Помогай!" и вскидывала руки, чтобы он вздергивал вверх бессчётные кринолины уникальной драгоценной юбки! Действительно — не его сегодня был день.

Да и какого вам "старого друга"! Начинающему поэту Всеволоду Рождественскому, как и большевистскому комиссару — Ларисе Рейснер (по мужу — Раскольниковой) на тот момент было по двадцать пять лет.

— Ладно, я пошёл, — мрачно проговорил их ровесник.

— Удачи с Ольгой! — хмыкнул Аверьян

Семёнов безнадежно махнул рукой и вышел.

"Отлично!" — подумал Аверьян. Роста они были приблизительно одинакового, комплекции — тоже. Впрочем, первые послереволюционные годы изрядно комплекцию всем подравняли. Полных практически не осталось.

Он быстро переоделся, последним движением надел колпак-маску и пошёл на выход из комнаты.

6. Маски

Петроград, ДИСК. 1921 год. Аверьян / Витовд.

"Я какие хочешь сказки

При огне,

И любой колени склонит

Голубой".-

Аверьян шёл по коридорам и залам особняка и бормотал всем известные стихи Блока.

Нелепость, гротескность происходящего зашкаливала. Коммунистам устраивать Рождественский бал после всех расстрелов священников?! Устраивать "пир, сияющий огнями" посреди голодающего, мёрзнущего города? Кормить мороженым на десерт людей, у которых на обед было... хорошо, если была пшёнка и кусок селёдки?! И танцевать, танцевать, танцевать — едва ли не падая в голодный обморок?

В "Зеркальную гостиную", где шли танцы, Аверьян спешить не стал, походил по другим залам. Улыбнулся на развешенные по всем коридорам гирлянды горящих разноцветных лампочек, хмыкнул на занявшую всю стену в одной из гостиных холстину разрисованную карикатурами на "мировую буржуазию", а в другой — на серию шаржей на местных завсегдатаев. В буфете раздатчик мороженного сразу прошипел, что "Товарищу палачу его порции уже выданы!"

Что ж, теперь надо было засветиться перед кем-нибудь, чтоб его узнали, и можно бы и уходить. Но не хотелось. Комиссары не обманули не только с мороженым — протопили особняк они хорошо, и во всём здании сейчас было непривычно для последних зим тепло. Выходить в мороз и холод никакого желания не имелось.

"Зеркальный зал". Танцевать Аверьян любил не особо, но громкая музыка, всеобщее веселье, толпа людей, одетых не в привычные уже полувоенные серо-зелёные френчи или в настолько же серые платья, а в сценическое разноцветие — всё это действовал опьяняюще.

— Маска, а маска! — а я тебя знаю? — схватила его за рукав девушка в старо-русском наряде, с красным кокошником — какая-нибудь стрелецкая жена из "Хованщины"?

Лицо её было закрыто матерчатой расписной маской, но голос её Аверьян узнал сразу — Ветлугина Вера Ивановна. Впрочем, по революционной моде звать девушек по имени-отчеству стало не комильфо. Вера время от времени появлялась на семинарах у Чуковского. Она по своему воспитанию знала три языка. Чуковский бранил её переводы, почти как Гумилёв в пух и прах разносил стихи Аверьяна, но ни он, ни она особо не переживали. Свои студии они посещали не ради славы или заработка, а чтобы встречаться с людьми своего круга, чтоб убедиться, что такие ещё остались — что не все уехали, не всех оставшихся расстреляли, не все, уцелевшие при Красном терроре, когда на улице хватали людей в приличной одежде в заложники и убивали, что таки не все они умерли с голода.

— Здравствуй, Вера.

— О, Аверьян! А тебя не узнать! Но тебе идёт. Ты всегда такой мрачный и философичный — как средневековому палачу и положено! Давно здесь?

— Давно. А ты?

— Нет, я только что подошла. Слу-у-ушай! Я самое интересное пропустила! Расскажи мне, ты Раскольникову видел? Правда, что она всё-таки платье бакстовское примерила?!

— Примерила? — танцевала! — улыбнулся он: даже врать не пришлось! — И ты знаешь, ведь как на неё шили!

— И?..

— И видела бы ты Экзуковича! Он своё пенсне чуть ли не до дор протирал!

И он повторил историю, как Лариса с Всеволодом Рождественским уносились из ДИСКа в Мариинку. Девушка выслушала взахлёб!

— И Лариса позволила ему её своими руками раздевать?! Какая она всё-таки... Правду про неё рассказывали: будто она еле знакомых в свою спальню заводила и кивала на кровать: "Кушать подано!" — девушка бровки насупила, губки поджала. Но надолго морщиться её темперамента не хватило, она схватила Аверьяна за рукав: — Слу-у-ушай, а как ты думаешь, мороженое ещё осталось?!

— Да. Только что там был. Но меня уже запомнили и больше не дали. Два сорта — белое и жёлтое. Белое — пломбир, жёлтое — с сиропом каким-то. Не может же он быть мандариновым?

— Проводи!

— Пол шарика, жёлтенького!

— Четверть!

— Пошли.

По дороге Веронька описывала, как их знакомые готовились к маскараду. Ирина Одоевцева воспользовалась бальным платьем матери... Правда, пришлось ушивать — когда его шили для маменьки, большевики обитали больше по заграницам и тюрьмам, голода не было, и фигуры дам были поплотнее. На голове на этот раз "у маленькой поэтессы" разместили не "огромный бант", а шляпку в виде райской птицы. И никогда ещё она не появлялась ранее в перчатках до самых плеч, с веером из слоновой кости и страусовых перьев. Мандельштам оделся в костюм немецкого романтика — короткий коричневый сюртук, оранжевый атласный жилет и жабо.

— Мы вчера приходили, Ефима спросили, а где Эмиль Осипович? — "Они свою жабу гладят!" — ответил нам "товарищ услужащий".

Гумилёв от всех костюмов отказался и, когда примерил перед всеми свой фрак — пошитый ещё в Англии — Лозинский согласился: "Ничего тебе больше и не надо, ты не дать, ни взять — чистая королевская особа!" Вот только у чистой особы не нашлось целых чёрных носков... Последняя пара хранилась в отдельной коробке, но в неё пролезли мыши, и носки рассыпались в труху прямо у него в руках... Выручила та же Одоевцева: принесла отцовские.

За разговором и дошли до буфета. Аверьяна опять узнали. Тот самый Ефим громко предупредил раздатчика:

— Палач опороционен полностью, а для красного кокошника — порция номер один!

Девушка прыснула, но взяла две ложечки. Четверть одного жёлтого ледяного шарика она честно палачу оставила. Даже особо и не вздыхала. Вторую порцию ("Для красного кокошника — порция номер два!") съела тут же ("Аверьян, ты, похоже, прав: кажется, это и вправду мандариновый сироп!").

Аверьян ни комментировать, ни вздыхать не стал. Его опять поразила фантасмагоричность ситуации, где голодные люди танцуют с теми, кто обрёк их на этот ужас, танцуют во фраке, но в чужих носках, и лакомятся мороженым с мандариновым сиропом, но под присмотром бывшего дворника...

Однако Верочка по-своему истолковала его молчание, она быстро доела "порцию номер два" и потянула его на выход:

— Идём танцевать!

— Идём, — легко согласился он.

Ему очень захотелось побыстрее сбыть её с рук какому-нибудь знакомому и покинуть весь этот "яркий бал", со всем его "диким танцем масок и обличий". Кстати, Блок-то сюда не пришёл, хотя его приглашали особо.

Но сразу уйти не получилось.

— Смотри! — вдруг вцепилась ему рукав Вера, и почти в отчаянии добавила: — Ну как можно быть такой красавицей! И она идёт к нам!

Он взглянул. Лариса. Теперь на ней был не наряд из шумановского "Карнавала", а из лермонтовского "Маскарада" — платье тяжелого зелёного шёлка, к которому прилагались широкая шляпе со страусовым пером и зеленоватая, шёлковая же полумаска. И действительно, надменно улыбаясь, фурия революции подходила к ним.