Мистика Александра Блока

  Кругом него мела метель. Аверьян плотнее закутался в своё пальто. Благо оно уцелело из прошлых времён (он предпочёл чуть больше голодать, чем сильно больше мёрзнуть), и тепло собою уверенно удерживало.

  Снег бил в лицо, закручивался на длинных улицах в столбы, превращал давно погасшие фонари в подобия снежных голиафов, которые, если сфокусировать взгляд на любом из них, тут же рассыпались на плети, струи, белые штрихи, точки и белые многоточия. Но напрягать зрение было сложно: острые снежинки кололи глаза, вынуждая сутулиться, прятать лицо, щурить веки.

  "Вот в такой круговерти Блоку и показалось видение его "Исуса"", — хмыкнул он.

  " — Ему не показалось", — опять раздался в бесплотный голос "соседа".

  — В ваших весях слышали о Блоке? — удивился Аверьян.

  " — Даже видели. Он у нас бывал".

  — Как? И где это, чёрт возьми! — у вас?!

  " — Нет, — словно покачал головой изнеможенный голос в его голове. — Мне уже лучше, но дай мне ещё полчасика-час".

  — Да без проблем. Пешком топать ещё, самое малое минут сорок.

  Ответной реплики не последовало. Аверьян достал часы, заслонив их ладонью от ветра со снегом, щёлкнул крышкой — четверть восьмого. Он ускорился.

  Мойка, 59. ДИСК.

  Опять вынул часы — восемь.

  Сразу у входа его притормозили:

  — Аверьян Аристархович, помните же: без костюма не можно! Сразу зайдите в костюмерную, подберите себе что-нибудь.

  — Где у нас нынче костюмерная?

  — В холле, который рядом с "Голубой гостиной". Это... Хотя что я Вам-то объясняю... Столько нового народу. Совсем зарапортовался!

  Да, ему, где находится эта роскошная зала, объяснять не надо.

  Впрочем, весь особняк был переполнен роскошью — из того, что побрезговали или не смогли утащить сразу после "реквизации" новые властители жизни, шелка обивок, резное красное дерево и дуб, позолота, наборный паркет, хрустальные люстры, бронзовые скульптуры, при чем не абы какие — Роден. Осталась даже мебель из прошлых времён — огромные кресла, ажурные стулья.

  Сами Елисеевы, сделавшие состояние на торговле колониальными — то есть привезёнными из-за границы, товарами, на убранстве этого дома не экономили. Потомки государственных крестьян — в отличии от крепостных те считались свободными — за три поколения нажились хорошо (До 17-ого года они на своём гербе успели нарисовать пятую звезду — родились члены пятого — пятого! — поколения). Более 20% иностранных вин в России поставлялись через них. Они на корню закупали урожаи винограда в самых винных районах Франции, Испании — в Бордо, Хересе и перевозили полуфабрикат в Питер, к своим винным погребам на Васильевом острове. До революции Аверьяну довелось там походить — больше километра рядов огромных бочек — более 700 вёдер в каждой! Выдержанное в них вино ценилось не только в России, в самом Бордо продавали "Бордо" Елисеевых! Зимой 18-ого года большевики слили всё в землю. Иначе их "красная гвардия" не просыхала.

  Итак, Голубая гостиная... Окрашенная голубым стены и потолок, обитая голубым уцелевшая мебель, голубой бархат штор, голубоватый мрамор колонн... В ней проходили семинары "Звучащей раковины" и "Всемирной литературы", некоторые лекции, концерты для узкого круга. Холл рядом выглядел попроще. После занятий с мэтрами — Гумилёвым, Чуковским — Гумилёв о поэзии, а Чуковский о переводах — молодёжь не торопилась разбегаться, и в этой небольшой комнате часто дым стоял коромыслом! Впрочем, и самим мэтрам ещё очень далеко было даже до сорока лет, и они тоже... особо не чинились.

  Недавно Аверьян, опоздав с Ходасевичем на занятие, заглянули туда к концу, а там — форменная куча мала! Хохочущая, копошащаяся. На полтора десятка тел! Судя по всему, ракушечники уже собрались на выход — ведь все были в пальто, в шубах, в валенках, но кто-то кого-то подтолкнул, кто-то взмахнул руками и... и понеслось. Сейчас от Гумилёва отбрыкивались две девицы, но самого его можно было угадать только по шинели — голова была накрыта двумя шапками, которыми "литераторши", визжа, пихались в его лицо!

  Встретившая их Фрида Наппельбаум ткнула в свалку пальчиком:

  — А эта вот — наша новенькая студистка, моя подруга.

  — Кто такая? — со всегдашней своей высокомерной невозмутимостью спросил Ходасевич.

  — Нина Берберова.

  — Да которая же? — попробовал уточнить Аверьян. — Как их разобрать?

  — А вот она, вот, в зелёной шубке. Вот, видите, нога в жёлтом ботинке? Это её нога.

  Нина быстро стала любимицей Гумилёва, который так часто об этом говорил, что Чуковский предложил прикрепить ей на спину плакат: "Ученица Гумилёва". Она в ответ написала стишок:

  Нет, я не буду знаменита.

  Меня не увенчает слава.

  Я - как на сан архимандрита

  На это не имею права.

  Ни Гумилев, ни злая пресса

  Не назовут меня талантом.

  Я — маленькая поэтесса

  С огромным бантом.

  После чего без такого банта на всю голову показываться на людях перестала.

  Сегодня Аверьяна к Голубой гостиной даже к дверям не подпустили — она была отдана в безраздельное пользование дамам: именно в ней были сложены, развешаны женские театральные костюмы из Мариинки. "Да не собираюсь я подсматривать!" — пожал плечами взрослый начинающий поэт, но незнакомый суровый старик швейцар — они его тоже из оперы доставили? — кажется, ему не поверил. Спорить с ним, задерживаться, Аверьян, не стал.

  По пути, стараясь не привлекать к себе внимания, он только краем глаза взглянул в "Зеркальный зал" — на главную арену маскарада: ему надо было увидеть хотя бы несколько одинаковых нарядов, чтобы затеряться среди них, чтобы потом кто угодно подтвердить: "Да он с самого начала танцевал здесь!"

  Увидел. Оправдались его собственные ожидания: всех больше среди мужских костюмов было облачений персонажей commedia dell'arte — в поле его зрения сразу попала тройка Арлекинов, пара Пьеро, Панталонне. А помимо якобы итальянских одежд, на них всех имелись и настолько же итальянские, закрывающие почти всё лицо, маски. То, что надо.

  Но вышло ещё лучше. В комнате снимал наряд палача Илья Семёнов, танцор из кордебалета той самой Мариинской оперы.

  Красная маска-капюшон уже лежала на столе, а он стягивал чёрный колет.

  — Уходишь? — спросил его Аверьян. — Уже надоело? Давно здесь?

  — Да с самого сначала. Мороженого откушал, вина не наливают. Главный аттракцион отсмотрел. А чего ещё здесь делать? Говорили весь Петроград будет! А Блок не пришёл, Ахматова — эх, хотелось с ней станцевать — не пришла.

  — Ну да... Ей только танцевать сейчас. Представляешь в библиотеку — библиотекарем не взяли. Делопроизводителем устроилась. Жильё дали... Из дворца во дворец переехала. С Шилейко в Мраморном дворце жила, ушла от него — во дворец Нарышкиной перебралась. А что там, что там — в комнатах для слуг... Мы как-то в гости зашли — лестница на третий этаж, кривая какая-то, чуть ноги не переломали, — он передёрнул плечами. — А не пришла — ребёнка оставить не с кем. И, да и голодает — не до танцев ей. А ты?

  — А что я?! Танцевать — моя профессия! Но... Хватит... Да и маска... Жарко всё-таки в ней. Волосы влажные. Еле вытерпел.

  — Что и не снимал?

  — Да хотелось с Люси здесь увидеться, нельзя было, чтоб Ольге донесли. А она тоже не пришла.

  — Кто? Ольга или Люси.

  — Да ни та, ни другая! Невезуха.

  — Мороженое хоть вкусное?

  — Два крохотных шарика дают — пломбир и что-то жёлтое, с цитрусовым сиропом, вроде. А говорят, продуктов нет. Всё у этих большевиков есть! Только для себя. А мне пятую порцию не выдали! — возмутился тот. — Говорю ж: невезуха! Раздавальщик приметил. Говорит, больше трёх не положено! Быдло.

  — Может, потому что ты не здешний?

  — Да нет! Мандельштаму ещё меньше досталось, я-то хоть одну лишнюю отжал, а его здесь хорошо знают и сразу отсчёт повели. Знаешь же, какой тот сладкоежка!

  Аверьян знал. Когда выдавали паёк, Мандельштам едва ли не всё сразу обменивал на пирожные здешнего приготовления. Ну почти всё — кроме сахара. Как при этом из месяца месяц дальше выживал — вообще непонятно.

  — А что ты говорил про аттракцион?

  — Не слышал? Раскольникова на пари забилась, что на Рождество станцует в платье из "Карнавала". Балет у нас такой был лет десять тому назад был.

  — Знаю. Балет Фокина на музыку Шумана. В Париже на "Русских вечерах" в 10-ом году под шквал аплодисментов проходил.

  — Художник — Бакст. Платье по его эскизам сшито. А Экзукович, наш на сегодня главный по питерским театрам, сюда, вон, хлама из массовки набросал, а про то сказал: "И думать не моги!" Теперь пусть тихо радуется, что "Только через мой труп!" — не сказал: с неё бы стало и через бездыханное его тело перешагнуть! Но тогда все ждали, чем дело кончится.

  "А не это ли главная причина отсутствия Анны Андреевной? Не осталось у неё своего бального платья, а надевать театральное — чужое — она себя не заставила?"

  — Ну и каков финал? — равнодушно спросил Аверьян.

  — Пришла именно в нём! Пару раз даже станцевала. Какая женщина! И танцует тоже — глаз не отвесть! Я к ней в очередь встал, — и он самодовольно хмыкнул: — Она на то, как танцую я, тоже внимание обратила, меня в свою бальную книжку вписала! Представляешь, в наши времена иметь карне! И уже моя очередь подходила, но тут заявился чёртов Экзукович. Ну, согласись: невезуха отчаянная! Он своё пенсне несколько раза, на неё глядючи, протирал! Но Лариса подхватила вашего Рождественского — училась, оказывается, она с ним до революции — и сбежала. Экзукович — следом потопал, но вокруг него несколько человек затолклись, по очереди задерживали! — усмехнулся рассказчик. — Всеволод недавно вернулся — всего-таки километра полтора до театра. Туда они на её машине доехали. Самое сложное, говорит, было все оборки её платья в салон авто впихнуть! У Экзуковича личный экипаж, представляешь, по нашим-то временам... Хотя Лариса, говорят, когда Блока обхаживала, лошадей для выездки с фронта снимала! Но сейчас — у у партчиновника личный экипаж, а у неё — личное авто! Да их всего на город два-три сейчас имеется! И ещё — у него лошади на набережной, а у Ларисы — у другого входа, уже на Невском! А как в театр приехали, — Всеволод успел похвастать, — он лично помогал Ларисе платье с неё сдёргивать, чтоб костюмерша успела вернуть на место. Эх, меня бы туда — такую женщину раздевать! Говорит, они среди реквизита спрятались, а Экзукович у гардеробной стойки опять очки на нос вешал и мычал: "Но я же сам видел! Я же только что своими собственными глазами видел!" Старый придурок, неужели не знает, как определить, что платье — только что с женщины, которая хорошо потанцевала?

  Было заметно, что для Семёнова во всём этом главным было не платье Ларисы и не её танцы, а то, что он чуть ли не въявь представлял раздетую до белья красавицу в объятиях её старого друга, прячущихся среди рядов вешалок с театральными нарядами... А ведь задержись Экзукович ещё на чуть-чуть, и Лариса могла бы умчаться из ДИСКа, сорваться прямо с вальса не с нашим поэтом, а с ним! С ним бы она неслась через весь ДИСК, он бы помогал запихивать платье в автомобиль, и ему бы в театре она шёпотом рычала: "Помогай!" и вскидывала руки, чтобы он вздергивал вверх бессчётные кринолины уникальной драгоценной юбки! Действительно — не его сегодня был день.

  Да и какого вам "старого друга"! Начинающему поэту Всеволоду Рождественскому, как и большевистскому комиссару — Ларисе Рейснер (по мужу — Раскольниковой) на тот момент было по двадцать пять лет.

  — Ладно, я пошёл, — мрачно проговорил их ровесник.

  — Удачи с Ольгой! — хмыкнул Аверьян

  Семёнов безнадежно махнул рукой и вышел.

  "Отлично!" — подумал Аверьян. Роста они были приблизительно одинакового, комплекции — тоже. Впрочем, первые послереволюционные годы изрядно комплекцию всем подравняли. Полных практически не осталось.

  Он быстро переоделся, последним движением надел колпак-маску и пошёл на выход из комнаты.

  6. Маски

  Петроград, ДИСК. 1921 год. Аверьян / Витовд.

  "Я какие хочешь сказки

При огне,

И любой колени склонит

Голубой".-

  Аверьян шёл по коридорам и залам особняка и бормотал всем известные стихи Блока.

  Нелепость, гротескность происходящего зашкаливала. Коммунистам устраивать Рождественский бал после всех расстрелов священников?! Устраивать "пир, сияющий огнями" посреди голодающего, мёрзнущего города? Кормить мороженым на десерт людей, у которых на обед было... хорошо, если была пшёнка и кусок селёдки?! И танцевать, танцевать, танцевать — едва ли не падая в голодный обморок?

  В "Зеркальную гостиную", где шли танцы, Аверьян спешить не стал, походил по другим залам. Улыбнулся на развешенные по всем коридорам гирлянды горящих разноцветных лампочек, хмыкнул на занявшую всю стену в одной из гостиных холстину разрисованную карикатурами на "мировую буржуазию", а в другой — на серию шаржей на местных завсегдатаев. В буфете раздатчик мороженного сразу прошипел, что "Товарищу палачу его порции уже выданы!"

  Что ж, теперь надо было засветиться перед кем-нибудь, чтоб его узнали, и можно бы и уходить. Но не хотелось. Комиссары не обманули не только с мороженым — протопили особняк они хорошо, и во всём здании сейчас было непривычно для последних зим тепло. Выходить в мороз и холод никакого желания не имелось.

  "Зеркальный зал". Танцевать Аверьян любил не особо, но громкая музыка, всеобщее веселье, толпа людей, одетых не в привычные уже полувоенные серо-зелёные френчи или в настолько же серые платья, а в сценическое разноцветие — всё это действовал опьяняюще.

  — Маска, а маска! — а я тебя знаю? — схватила его за рукав девушка в старо-русском наряде, с красным кокошником — какая-нибудь стрелецкая жена из "Хованщины"?

  Лицо её было закрыто матерчатой расписной маской, но голос её Аверьян узнал сразу — Ветлугина Вера Ивановна. Впрочем, по революционной моде звать девушек по имени-отчеству стало не комильфо. Вера время от времени появлялась на семинарах у Чуковского. Она по своему воспитанию знала три языка. Чуковский бранил её переводы, почти как Гумилёв в пух и прах разносил стихи Аверьяна, но ни он, ни она особо не переживали. Свои студии они посещали не ради славы или заработка, а чтобы встречаться с людьми своего круга, чтоб убедиться, что такие ещё остались — что не все уехали, не всех оставшихся расстреляли, не все, уцелевшие при Красном терроре, когда на улице хватали людей в приличной одежде в заложники и убивали, что таки не все они умерли с голода.