Мистика Александра Блока

— Нина Берберова.

— Да которая же? — попробовал уточнить Аверьян. — Как их разобрать?

— А вот она, вот, в зелёной шубке. Вот, видите, нога в жёлтом ботинке? Это её нога.

Нина быстро стала любимицей Гумилёва, который так часто об этом говорил, что Чуковский предложил прикрепить ей на спину плакат: "Ученица Гумилёва". Она в ответ написала стишок:

Нет, я не буду знаменита.

Меня не увенчает слава.

Я - как на сан архимандрита

На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я — маленькая поэтесса

С огромным бантом.

После чего без такого банта на всю голову показываться на людях перестала.

Сегодня Аверьяна к Голубой гостиной даже к дверям не подпустили — она была отдана в безраздельное пользование дамам: именно в ней были сложены, развешаны женские театральные костюмы из Мариинки. "Да не собираюсь я подсматривать!" — пожал плечами взрослый начинающий поэт, но незнакомый суровый старик швейцар — они его тоже из оперы доставили? — кажется, ему не поверил. Спорить с ним, задерживаться, Аверьян, не стал.

По пути, стараясь не привлекать к себе внимания, он только краем глаза взглянул в "Зеркальный зал" — на главную арену маскарада: ему надо было увидеть хотя бы несколько одинаковых нарядов, чтобы затеряться среди них, чтобы потом кто угодно подтвердить: "Да он с самого начала танцевал здесь!"

Увидел. Оправдались его собственные ожидания: всех больше среди мужских костюмов было облачений персонажей commedia dell'arte — в поле его зрения сразу попала тройка Арлекинов, пара Пьеро, Панталонне. А помимо якобы итальянских одежд, на них всех имелись и настолько же итальянские, закрывающие почти всё лицо, маски. То, что надо.

Но вышло ещё лучше. В комнате снимал наряд палача Илья Семёнов, танцор из кордебалета той самой Мариинской оперы.

Красная маска-капюшон уже лежала на столе, а он стягивал чёрный колет.

— Уходишь? — спросил его Аверьян. — Уже надоело? Давно здесь?

— Да с самого сначала. Мороженого откушал, вина не наливают. Главный аттракцион отсмотрел. А чего ещё здесь делать? Говорили весь Петроград будет! А Блок не пришёл, Ахматова — эх, хотелось с ней станцевать — не пришла.

— Ну да... Ей только танцевать сейчас. Представляешь в библиотеку — библиотекарем не взяли. Делопроизводителем устроилась. Жильё дали... Из дворца во дворец переехала. С Шилейко в Мраморном дворце жила, ушла от него — во дворец Нарышкиной перебралась. А что там, что там — в комнатах для слуг... Мы как-то в гости зашли — лестница на третий этаж, кривая какая-то, чуть ноги не переломали, — он передёрнул плечами. — А не пришла — ребёнка оставить не с кем. И, да и голодает — не до танцев ей. А ты?

— А что я?! Танцевать — моя профессия! Но... Хватит... Да и маска... Жарко всё-таки в ней. Волосы влажные. Еле вытерпел.

— Что и не снимал?

— Да хотелось с Люси здесь увидеться, нельзя было, чтоб Ольге донесли. А она тоже не пришла.

— Кто? Ольга или Люси.

— Да ни та, ни другая! Невезуха.

— Мороженое хоть вкусное?

— Два крохотных шарика дают — пломбир и что-то жёлтое, с цитрусовым сиропом, вроде. А говорят, продуктов нет. Всё у этих большевиков есть! Только для себя. А мне пятую порцию не выдали! — возмутился тот. — Говорю ж: невезуха! Раздавальщик приметил. Говорит, больше трёх не положено! Быдло.

— Может, потому что ты не здешний?

— Да нет! Мандельштаму ещё меньше досталось, я-то хоть одну лишнюю отжал, а его здесь хорошо знают и сразу отсчёт повели. Знаешь же, какой тот сладкоежка!

Аверьян знал. Когда выдавали паёк, Мандельштам едва ли не всё сразу обменивал на пирожные здешнего приготовления. Ну почти всё — кроме сахара. Как при этом из месяца месяц дальше выживал — вообще непонятно.

— А что ты говорил про аттракцион?

— Не слышал? Раскольникова на пари забилась, что на Рождество станцует в платье из "Карнавала". Балет у нас такой был лет десять тому назад был.

— Знаю. Балет Фокина на музыку Шумана. В Париже на "Русских вечерах" в 10-ом году под шквал аплодисментов проходил.

— Художник — Бакст. Платье по его эскизам сшито. А Экзукович, наш на сегодня главный по питерским театрам, сюда, вон, хлама из массовки набросал, а про то сказал: "И думать не моги!" Теперь пусть тихо радуется, что "Только через мой труп!" — не сказал: с неё бы стало и через бездыханное его тело перешагнуть! Но тогда все ждали, чем дело кончится.

"А не это ли главная причина отсутствия Анны Андреевной? Не осталось у неё своего бального платья, а надевать театральное — чужое — она себя не заставила?"

— Ну и каков финал? — равнодушно спросил Аверьян.

— Пришла именно в нём! Пару раз даже станцевала. Какая женщина! И танцует тоже — глаз не отвесть! Я к ней в очередь встал, — и он самодовольно хмыкнул: — Она на то, как танцую я, тоже внимание обратила, меня в свою бальную книжку вписала! Представляешь, в наши времена иметь карне! И уже моя очередь подходила, но тут заявился чёртов Экзукович. Ну, согласись: невезуха отчаянная! Он своё пенсне несколько раза, на неё глядючи, протирал! Но Лариса подхватила вашего Рождественского — училась, оказывается, она с ним до революции — и сбежала. Экзукович — следом потопал, но вокруг него несколько человек затолклись, по очереди задерживали! — усмехнулся рассказчик. — Всеволод недано вернулся — всего-таки километра полтора до театра. Туда они на её машине доехали. Самое сложное, говорит, было все оборки её платья в салон авто впихнуть! У Экзуковича личный экипаж, представляешь, по нашим-то временам... Хотя Лариса, говорят, когда Блока обхаживала, лошадей для выездки с фронта снимала! Но сейчас — у у партчиновника личный экипаж, а у неё — личное авто! Да их всего на город два-три сейчас имеется! И ещё — у него лошади на набережной, а у Ларисы — у другого входа, уже на Невском! А как в театр приехали, — Всеволод успел похвастать, — он лично помогал Ларисе платье с неё сдёргивать, чтоб костюмерша успела вернуть на место. Эх, меня бы туда — такую женщину раздевать! Говорит, они среди реквизита спрятались, а Экзукович у гардеробной стойки опять очки на нос вешал и мычал: "Но я же сам видел! Я же только что своими собственными глазами видел!" Старый придурок, неужели не знает, как определить, что платье — только что с женщины, которая хорошо потанцевала?

Было заметно, что для Семёнова во всём этом главным было не платье Ларисы и не её танцы, а то, что он чуть ли не въявь представлял раздетую до белья красавицу в объятиях её старого друга, прячущихся среди рядов вешалок с театральными нарядами... А ведь задержись Экзукович ещё на чуть-чуть, и Лариса могла бы умчаться из ДИСКа, сорваться прямо с вальса не с нашим поэтом, а с ним! С ним бы она неслась через весь ДИСК, он бы помогал запихивать платье в автомобиль, и ему бы в театре она шёпотом рычала: "Помогай!" и вскидывала руки, чтобы он вздергивал вверх бессчётные кринолины уникальной драгоценной юбки! Действительно — не его сегодня был день.

Да и какого вам "старого друга"! Начинающему поэту Всеволоду Рождественскому, как и большевистскому комиссару — Ларисе Рейснер (по мужу — Раскольниковой) на тот момент было по двадцать пять лет.

— Ладно, я пошёл, — мрачно проговорил их ровесник.

— Удачи с Ольгой! — хмыкнул Аверьян

Семёнов безнадежно махнул рукой и вышел.

"Отлично!" — подумал Аверьян. Роста они были приблизительно одинакового, комплекции — тоже. Впрочем, первые послереволюционные годы изрядно комплекцию всем подравняли. Полных практически не осталось.

Он быстро переоделся, последним движением надел колпак-маску и пошёл на выход из комнаты.

*6.