Мистика Александра Блока

  — Здравствуй, Вера.

  — О, Аверьян! А тебя не узнать! Но тебе идёт. Ты всегда такой мрачный и философичный — как средневековому палачу и положено! Давно здесь?

  — Давно. А ты?

  — Нет, я только что подошла. Слу-у-ушай! Я самое интересное пропустила! Расскажи мне, ты Раскольникову видел? Правда, что она всё-таки платье бакстовское примерила?!

  — Примерила? — танцевала! — улыбнулся он: даже врать не пришлось! — И ты знаешь, ведь как на неё шили!

  — И?..

  — И видела бы ты Экзуковича! Он своё пенсне чуть ли не до дор протирал!

  И он повторил историю, как Лариса с Всеволодом Рождественским уносились из ДИСКа в Мариинку. Девушка выслушала взахлёб!

  — И Лариса позволила ему её своими руками раздевать?! Какая она всё-таки... Правду про неё рассказывали: будто она еле знакомых в свою спальню заводила и кивала на кровать: "Кушать подано!" — девушка бровки насупила, губки поджала. Но надолго морщиться её темперамента не хватило, она схватила Аверьяна за рукав: — Слу-у-ушай, а как ты думаешь, мороженое ещё осталось?!

  — Да. Только что там был. Но меня уже запомнили и больше не дали. Два сорта — белое и жёлтое. Белое — пломбир, жёлтое — с сиропом каким-то. Не может же он быть мандариновым?

  — Проводи!

  — Пол шарика, жёлтенького!

  — Четверть!

  — Пошли.

  По дороге Веронька описывала, как их знакомые готовились к маскараду. Ирина Одоевцева воспользовалась бальным платьем матери... Правда, пришлось ушивать — когда его шили для маменьки, большевики обитали больше по заграницам и тюрьмам, голода не было, и фигуры дам были поплотнее. На голове на этот раз "у маленькой поэтессы" разместили не "огромный бант", а шляпку в виде райской птицы. И никогда ещё она не появлялась ранее в перчатках до самых плеч, с веером из слоновой кости и страусовых перьев. Мандельштам оделся в костюм немецкого романтика — короткий коричневый сюртук, оранжевый атласный жилет и жабо.

  — Мы вчера приходили, Ефима спросили, а где Эмиль Осипович? — "Они свою жабу гладят!" — ответил нам "товарищ услужащий".

  Гумилёв от всех костюмов отказался и, когда примерил перед всеми свой фрак — пошитый ещё в Англии — Лозинский согласился: "Ничего тебе больше и не надо, ты не дать, ни взять — чистая королевская особа!" Вот только у чистой особы не нашлось целых чёрных носков... Последняя пара хранилась в отдельной коробке, но в неё пролезли мыши, и носки рассыпались в труху прямо у него в руках... Выручила та же Одоевцева: принесла отцовские.

  За разговором и дошли до буфета. Аверьяна опять узнали. Тот самый Ефим громко предупредил раздатчика:

  — Палач опороционен полностью, а для красного кокошника — порция номер один!

  Девушка прыснула, но взяла две ложечки. Четверть одного жёлтого ледяного шарика она честно палачу оставила. Даже особо и не вздыхала. Вторую порцию ("Для красного кокошника — порция номер два!") съела тут же ("Аверьян, ты, похоже, прав: кажется, это и вправду мандариновый сироп!").

  Аверьян ни комментировать, ни вздыхать не стал. Его опять поразила фантасмагоричность ситуации, где голодные люди танцуют с теми, кто обрёк их на этот ужас, танцуют во фраке, но в чужих носках, и лакомятся мороженым с мандариновым сиропом, но под присмотром бывшего дворника...

  Однако Верочка по-своему истолковала его молчание, она быстро доела "порцию номер два" и потянула его на выход:

  — Идём танцевать!

  — Идём, — легко согласился он.

  Ему очень захотелось побыстрее сбыть её с рук какому-нибудь знакомому и покинуть весь этот "яркий бал", со всем его "диким танцем масок и обличий". Кстати, Блок-то сюда не пришёл, хотя его приглашали особо.

  Но сразу уйти не получилось.

  — Смотри! — вдруг вцепилась ему рукав Вера, и почти в отчаянии добавила: — Ну как можно быть такой красавицей! И она идёт к нам!

  Он взглянул. Лариса. Теперь на ней был не наряд из шумановского "Карнавала", а из лермонтовского "Маскарада" — платье тяжелого зелёного шёлка, к которому прилагались широкая шляпе со страусовым пером и зеленоватая, шёлковая же полумаска. И действительно, надменно улыбаясь, фурия революции подходила к ним.

  " — Кто это? — ожил давешний голос. — Ты её знаешь?"

  "Тварь. Молодая красивая тварь. И да, мы знакомы".

  — Вера, здравствуй! — равнодушно проговорила женщина. — Господин палач, ты не забыл? — она раскрыла своё висящее на серебряной цепочке карне, взглянула, убедилась и подтвердила: — Следующий танец, маска, твой! Вера, ты же уступишь мне своего кавалера? Хотя бы на один танец?

  Впрочем, ответа ждать не стала — отошла.

  "Плохо... — мысленно пробормотал Аверьян. — Очень".

  " — Что может быть плохого в танце с молодой красавицей?"

  — Аверьян, раньше ты с нею не хотел танцевать... А теперь вписался? — надула губки Вера. — Впрочем... На один танец, я тебя ей уступлю, — что-то для себя придумала она.

  " — Что-то? Ясно же! — улыбнулся голос: — Представила, как она будет хвастаться перед подругами, что она тебя ей — "уступила, на один только танец!" Или тебя этот термин, что ли, задел? Да пусть потешится!"

  "Нет. Не это. Лариса — комиссар Политуправления Балтийского флота".

  " — Да хоть министр всей обороны! Если это ей помогает так одеваться, так выглядеть!.."

  "Это ей помогает быть постоянно на связи с ЧК".

  " — И что? Меня бы не смутило", — было понятно, что обладатель голоса не смутился не только бы на танец!

  "Нескольких, таких, несмутившихся, она пристрелила собственноручно".

  " — О, тогда она мне ещё больше нравится!"

  "Я здесь, чтобы заиметь алиби. А она уже видела, как танцует обладатель данного костюма. Я танцую не так".

  " — Ты не умеешь танцевать?!"

  "Илья Семёнов — профессиональный танцор. Я — интеллигентный человек, я умею танцевать, играть на нескольких инструментах, могу изобразить акварельку, и срифмовать четверостишие, но я — не художник, не музыкант, не поэт. И я не танцор. Придётся уходить. Тоже вызовет подозрение, но это будет подозрение, а не уверенность красной гадины".

  " — Она — в зелёном, — хмыкнул голос, но Аверьян отвечать ему не стал. Он повернулся к девушке:

  — Вера...

  " — Стой! Уступи себя мне!"

  — Аверьян, что с тобой? На тебе лица нет! — вспыхнула Вера.

  "А ты... Ты с нею сможешь?"

  " — Ну, ещё ни одна дама не жаловалась. Эта змея в зелёном не пожалуется тоже!"

  "А вытянешь? Если посреди танца грохнемся..."

  — Аверьян, ты такой бледный... Ты когда последний раз ел? Эх, дура я! Надо было третью порцию отдать тебе!

  " — Вот! Спихнёшь всё на голодный обморок! Да и... Чтоб я выпустил из рук такую красавицу?! Выдержу!"

  — Верочка, ну, что ты глупости говоришь, чтоб я объедал такую красавицу!..

  — Аверьян? — недоверчиво подняла на него свои глазки Вера. А потом они у неё расширились: — А это ещё кто?

  Среди маскарадного изобилия женских костюмов — по-настоящему красивых, по-настоящему дорогих платьев было считанное количество: та сама Лариса в наряде из театра, Одоевцева — в перешитом платье матери, и... Про ещё двух Вера знала, что они — жёны комиссаров из верхушки Петросовета. Надели конфискованное? То есть награбленное? С убитых семей? Но... Надеть-то мало, надо ещё и уметь носить. А одна из этих "комиссарш" пару раз — за то короткое время, когда Вера была в зале — уже два раза! — непроизвольно пыталась поддёрнуть повыше ткань декольте.

  Но помимо их всех... Ныне танцевала ещё одна, которую ни Вера, ни Аверьян узнать не могли — тоже пышное, платье, тоже голые плечи, сияющее декольте — словно из 13-ого года, как у Ларисы, но тёмно-бордовое. И не шляпка — венок из живых цветов.

  "— А действительно, кто? — заинтересовался и голос. — Среди вашего сборища интеллигентных людей, только у неё — нормальная осанка. Хотя ещё вон у того, во фраке, приемлемая. Революционеры ещё не всю аристократию перебили?"

  "Во фраке — Гумилёв. Он дворянин, но из титулов у него только один — синдик "Цеха поэтов". Его можно назвать наставником в нашей "Звучащей раковине".

  " — Так вот он какой..."

  "Ты и о нём слышал? Неужто он тоже бывал в ваших краях?" — чуть подчеркнул притяжательное местоимение Аверьян.

  " — Слышал, но нет, до наших краёв он не добрался... — в голосе слышалось явное сожаление. — Так, этот танец заканчивается. Идёшь к Ларисе, приглашаешь и кланяешься... А то я, как у вас, по нынешним вашим временам делается, не знаю! А в самой низкой точке поклона отдаёшь контроль мне. Если при этом чуть потеряем координацию — будет дополнительный штришок к будущему голодному недомоганию".

  Музыка кончилась. Вера чуть отстранилась от Аверьяна, мол, иди. На один танец ты... хи-хи-хи — уступлен! Но Аверьян не спешил. Вообще-то, если ты записан, то обычно кавалер подходил заранее, но отношения у него с "комиссаром" не задались с самого начала.

  У Ларисы очень естественно получалось в любой компании оказываться среди лидеров. Вот и в ДИСКе женщина, показательно игнорируя бросившего её несколько лет назад лидера "Раковины" Гумилёва, охотно общалась с Мандельштамом, взахлёб смеялась над шутками Чуковского, по-женски сплетничала с Ахматовой, попыталась закрутить роман с Блоком.

  С Блоком вышло хуже всех. Он охотно катался с нею на вызванных с фронта лошадях, читал ей свои стихи, даже побывал с нею на двух театральных представлениях, но... Но без конца переводил все разговоры на свою жену. Даже на конных маршрутах вспомнил, как он влюбленным юношей на своем "Мальчике" возвращался ночами из усадьбы Менделеевых — из Боблово в Шахматово. Терпение у Ларисы лопнуло, когда в театральном буфете он завернул пирожное: "Угощу милую — она обрадуется".

  А вот остальных, ещё не прославившихся, у неё удивительным образом получалось просто не видеть. Не видеть, даже разговаривая с ними! И ощутить себя пустым местом для Аверьяна стало шокирующе незабываемым опытом!

  Да и куда спешить? Сил у этого, второго, который в голове...

  "Эй, тебя хоть как зовут?"

  " — Витовд. Герцог Витовд ле Датнект к Вашим услугам!"

  "Аверьян Аристархович Пожлаков, ваша светлость", — буркнул Аверьян.

  " — Брось! Это была не спесь, а привычная фигура речи. И немножко — информация для тебя. Информация о моих ресурсах. На сегодня — о твоих добавочных возможностях. И, может, не только на сегодня. Кажется, у моих прокураторов что-то очень серьёзно пошло не так. Но об этом — потом. А теперь — вперёд! Но уж тогда... Не "светлость", я ниже рангом что — "сиятельство"".

  Аверьян, всё-таки ещё помедлил. Частью для того, чтобы убедиться — это его собственное решение?! Сумеет ли он не подчиниться? Да запросто!

  — Аверьян, ты совсем ничего не можешь? — совсем всполошилась милая девушка. — Ведь это Лариса... Если она обидится...

  " — Мда... Мне девушки, могу ли я хоть что-то..."

  "Молчи!"

  "— Молчу", — легко согласился Витовд и ехидство в его голосе почти не прозвучало.

  "Сейчас посмотрим, что ты... сколько ты сможешь стерпеть, чтоб не упасть к её ногам!"

  " — Уел", — легко согласился герцог.

  Аверьян через весь зал направился к Ларисе. Она, оживлённо разговаривавшая со своим бывшим однокурсником, отвернулась ото всех, и тот чуть смущённо, смеялся над какой-то её, очевидно, не очень приличной репликой. Комиссарша чего-то стесняющейся не выглядела. Обсуждали недавнее приключение в Мариинке? Кажется, ожиданием кавалера она не измучалась... Да и у обоих было по бокалу в руке. С шампанским не заскучаешь!

  Чтоб отвлечься от предстоящего Аверьян взглянул на уже танцующих.

  "Ты говорил, что во всём зале только вон у той девушки в венке... — и скосил глаза на летящую в вальсе незнакомку в бордовом платье, — ...нормальная осанка. У Ларисы что-то не так? Тебе не нравится?"

  " — Слишком хищная. Как большая кошка. Слишком напряжённая. Каждое мгновение готовая на действие. Кошка бы — на бросок, на удар когтями. А она?.. Интересно бы на неё посмотреть сразу после её оргазма... Хоть тогда-то расслабится? И да, она мне нравится. Очень!"

  "Сейчас подойду — она стерва, не повернётся. Мне так и стоять перед её спиной? Что говорит твой ресурс?"

  " — У-у-у... — заразмышлял Витовд. — Да, так и сделает. А ты... Стихи Блока знаешь? О "соплеменнице пантер"?"

  "Знаю".

  " — Подойдёшь. Остановишься. Потом шесть секунд стоишь. Это тебе от неё наказание. Принимаешь его. Шесть секунд — не меньше! А потом читаешь стихотворение. Прямо в её затылок. Говорит ли она или кто что-то ей, внимания не обращаешь. Восемь строк — недолго будет. Негромко, внятно, как бы для себя. Не декламируешь, а словно вспоминая. Чтение самого Блока слышал?"

  "Да, несколько раз. Прямо в ДИСКе — тоже. Но у него вообще без всякой интонации!.."

  "— Вот и ты. Так же!"

  "Вот твои ресурсы и проверим".

  " — И помнишь же! Я подхватываю в экстремуме твоего поклона!"

  "Ну, хоть не в перигее..."

  Комиссарша ожиданий не обманула — подошедшего Аверьяна она "не заметила". Он вспомнил, как про неё говорили, что Есенин после одного своего дореволюционного концерта... Он тогда только частушки не пел и в лаптях на сцене чуть ли вприсядку не плясал! И после концерта закричал ей: "Выходите за меня замуж!" Она только что вместе со всеми неистово аплодировавшая ему, тут смерила его взглядом от лаптей до не очень расчёсанных кудрей и хмыкнула: "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань!" И деревенскому поэту осталось только бить копытом...

  На сей раз она ему спектакль учинила? Что ж, он — интеллигентный человек, и на сцене себя чувствовать умеет!

  "Один, два, три, четыре... — счёт реально помогал терпеть всю эту несуразицу! — пять, шесть — Всё!"

  И ни к кому не обращаясь, словно кругом него никого нет, нет даже Всеволода, который сейчас, переглядываясь с ним, только плечами не пожимал: "Я не причём!". Нет никого и ничего, есть только прямо тут всплывающие в памяти строки, которые... Которые словно про него... И про неё.

  Хрустальный твой бокал — и буря

  За чернотой глухих портьер.

  И вся дрожишь, глаза сощуря,

  Ты, соплеменница пантер.

  Пускай за шёлковым корсажем

  Две розы смятые дрожат, -

  Мы из презрения не скажем

  Тех слов, что вечно говорят.