Чаганов: Будущее. Двадцать лет спустя

 Чаганов: Будущее. Двадцать лет спустя.

 Глава 1.

 Москва, улица Серафимовича дом 2.

 27 мая 2008 года, 09:30.

 Ночью прошёл дождь, и из открытой форточки тянуло прохладной майской сыростью от реки. Андрей, уже собравшись уходить, на секунду задержался у окна и машинально посмотрел на Водовзводную башню. За двадцать лет она сделалась такой же частью комнаты, как книжный шкаф или торшер: замечалась только тогда, когда с ней что-нибудь происходило. Сегодня ничего не происходило. Звезда сиротливо темнела на фоне низких облаков, из-под башни уходила в темноту кремлёвская стена, а Москва-река казалась серой и неподвижной.

 Лика из кухни не выходила. Они уже попрощались — если короткое "пока" можно было считать прощанием, — и Андрей не видел смысла возвращаться ко вчерашнему разговору.

 А началось всё с позднего звонка. Лика спросила, почему "эта женщина" опять звонит ему домой в одиннадцатом часу. Андрей объяснил, что они вместе тестируют новую модель, а после недавних серьёзных сбоев систему всё ещё приходится докручивать вручную. Но тут же выяснилось, что дело вовсе не в звонке. Оказалось, виновато всё сразу: дети почти не приезжают и рассказывают о себе всё меньше, у каждого своя жизнь; а теперь ещё и муж способен сорок минут обсуждать что-то с коллегой, не замечая, что жена пытается уснуть.

 Андрей тогда возразил, что дети выросли, а работа себя не сделает. Последняя фраза Лике особенно не понравилась. Он так и не понял почему.

 Уже закрыв дверь, Андрей подумал, что всё-таки следовало сказать ей что-нибудь нормальное. Не оправдываться, не поминать вчерашнее, а просто спросить, когда она будет вечером, или напомнить о театре, куда они собирались в субботу. Возвращаться теперь было глупо. Лика сразу поняла бы, что он почувствовал себя виноватым, а виноватым Андрей себя не считал.

 В лифте телефон коротко дрогнул. Андрей взглянул на экран — та самая женщина. Ночное переключение снова обрушило один из сегментов, и дежурная смена просила посмотреть журнал, как только он появится. Он набрал: "Не трогайте. Буду к двенадцати", — и убрал мобильник в карман.

 Во дворе пахло мокрым асфальтом и тополиными почками. Солнце уже пробивалось сквозь облака, но у реки было прохладно, и Андрей пожалел, что не взял лёгкий плащ. Впрочем, до Дворца Советов оставалось всего ничего. Он повернул налево, к Большому Каменному мосту. Ждать автобус ради одной остановки не хотелось; река заставляла сделать крюк, но пешком всё равно выходило быстрее.

 Утренний звонок раздался около восьми. Секретарь сообщил только время и место: Владимир Иванович ждёт его в половине десятого, Дворец Советов, сороковой этаж. На вопрос Андрея, по какому поводу вызывают, последовал сухой ответ: "Владимир Иванович скажет сам".

 Первой мыслью был очередной сбой ОГАС. За последние годы подобное случалось не раз: если какая-нибудь системная авария разрасталась до масштабов ЧП, фамилия Чаганов внезапно оказывалась важнее любых должностей. Тогда многих, включая Андрея, выдергивали из рутинной работы туда, где людей его уровня приглашать не принято. На этот раз, однако, что-то не сходилось.

 Перед выходом ему удалось посмотреть ночную сводку, а теперь, дожидаясь зелёного сигнала на переходе у набережной, он открыл системный монитор ещё раз. Магистральная сеть работала нормально. Несколько локальных отказов, один перегруженный транспортный узел — обычная утренняя дребедень. Ничего, ради чего Предсовмину следовало бы лично срывать его его с места.

 На мосту ветер оказался сильнее. Андрей застегнул пиджак и только тогда подумал не о Щербакове, а о самом месте встречи. Совет Министров располагался совсем в другом здании. Если бы речь шла об аварии на ОГАС, Щербаков вызвал бы его в Совмин — или вообще поручил бы это нашему министру. Во Дворце Советов размещался и партийный секретариат. Значит, Владимир Иванович собирался говорить с ним не как председатель правительства, а как Генеральный секретарь.

 Андрей замедлил шаг. Тогда ОГАС, скорее всего, ни при чём. Ответ лежал на поверхности и оказался настолько очевидным, что оставалось лишь удивляться, как он не сообразил с самого начала. Отец. В этом году исполнилось бы девяносто пять со дня его рождения. Через пять лет — вековой юбилей. Государственная машина вполне могла начать готовиться заранее: комиссия, архивы, издание трудов, фильмы, воспоминания, очередное торжественное заседание, на котором люди, едва знавшие отца, будут со сцены рассказывать, каким он был великим.

 Андрей достал терминал. Вот здесь новая модель могла пригодиться:

 — Найди всё открытое по юбилею Алексея Сергеевича Чаганова. Девяносто пять лет и подготовка к столетию. Без повторов.

 Ассистент отозвался не сразу. Пока шёл поиск, Андрей успел дойти до середины моста. Внизу под серым небом медленно двигался прогулочный теплоход, совершенно пустой в такой ранний час. Система выдала несколько десятков документов, затем, после автоматического отсева, оставила меньше двадцати. Переиздание избранных трудов, выставка, конференция, телевизионный цикл. В нескольких проектах упоминалась семья.

 — Кто именно?

 Ассистент перечислил мать, его самого и в одном из документов — "представителей третьего поколения". Андрей заблокировал экран. Значит, и детей решили привлечь. Вот Лика "обрадуется". Только вчера она плакалась, что сыновья теперь живут своей жизнью и скоро об изменениях в их жизни будет узнавать из биографии Чаганова в сети.

 Навстречу шли отец с дочерью — лет восемнадцати, не меньше. Девушка что-то увлеченно объясняла, отец слушал, время от времени улыбаясь. Они прошли мимо, и Андрей поймал себя на попытке вспомнить, когда его собственные дети перестали разговаривать с родителями так же — без повода, не ради новостей или ответов на вопросы, а просто потому, что за день накопилось слишком много всего.

 Телефон снова дрогнул. Андрей ожидал увидеть сообщение со смены, но это была мать:

 "Ты сегодня у Щербакова?"

 Он остановился. Это уже становилось странным.

 "Да. Откуда знаешь?"

 "Предположила".

 Андрей усмехнулся:

 "Бывших чекистов не бывает. Значит, действительно юбилей".

 Телефон дрогнул в третий раз. С работы:

 "Если тебя назначат министром, предупреди".

 Андрей улыбнулся и отстучал:

  "Не дождётесь".

 Только отправив, он вспомнил Лику и поморщился. С чужими людьми подобные фразы вылетали автоматически, без раздумий. Дома же в последнее время приходилось взвешивать каждое слово заранее — и он всё равно выбирал не те.

 Перед дверями Дворца Андрей потянулся за карточкой, но дежурный офицер посмотрел на него лишь мельком:

 — Вас ждут. Проходите сразу к лифтам.

 Андрей шагнул в торжественную прохладу величественного вестибюля.

 

* * *

 Кабинет Генерального секретаря оказался меньше, чем Андрей ожидал. Почти всю боковую стену занимали три узких окна на всю высоту стены, разделённые широкими простенками; за ними Москва лежала непривычно плоско, словно её рассматривали с самолёта перед посадкой. Сороковой этаж поднимался метров на двести над рекой. Кремль отсюда уже не заслонял город, а сам становился его частью: стены, башни, крыши внутри них, дальше — расходившиеся во все стороны кварталы, и Москва-река, дважды блеснувшая между домами.

 Щербаков встретил его в центре кабинета:

 — Здравствуйте, Андрей Алексеевич. Проходите.

 Рукопожатие было коротким. Щербаков кивнул на кресло, сам сел напротив, взяв со стола папку, но открывать её не стал:

 — Ну как у вас продвигаются дела с новой моделью нейросети?

 По равнодушному тону, которым Щербаков задал вопрос, Андрей понял, что главная тема встречи ещё впереди.

 — Думаю, Владимир Иванович, что мы близки к решению проблемы. Там ситуация была такая: модель подключили к распределению потоков в транспортной сети. Первые две недели всё шло даже лучше, чем рассчитывали, а потом начались странные перекосы. Она продолжала выдавать оптимальные решения, только оптимальными они были не по заданным критериям. Разработчики решили, что модель начала самовольничать.

 — А на самом деле?

 — Ничего она не меняла. Они сами заложили противоречие в функцию оценки, просто на первых упрощённых режимах оно не проявлялось. Когда нагрузка выросла, машина нашла решение, которое формально удовлетворяло всем требованиям и не имело никакого отношения к тому, чего от неё хотели создатели. На этой неделе я предоставлю доклад министру.

 Щербаков раскрыл папку с логотипом 'НИИВР':

 — Разобрались, значит. Хорошо.

 'Вот оно'.

 — Слыхали, — чуть заметно усмехнулся генсек, — как вас за глаза называют коллеги? Андрей пожал плечами.

 — 'Торквемадой'.

 — А себя, значит, считают грешниками.

 Щербаков не улыбнулся в ответ, лицо его сразу стало жестким:

 — Двадцать лет они изучают внешний разум. Деньги, оборудование, вычислительные мощности, полёты на Луну, закрытые каналы связи, специалисты. Академия наук защищает их от любого административного вмешательства. Романов был с этим согласен, я не возражал. До последнего времени...

 — Что-то изменилось? — спросил Андрей, просто чтобы нарушить тягостное молчание.

 — Я попросил их месяц назад ответить на три вопроса. Что представляет собой Внешний Разум сейчас. Чего от него можно ожидать завтра и в ближайшие пять лет. И получил сто восемьдесят четыре страницы доклада.

 — Значит, ответили подробно?

 — Представьте себе, — Щербаков подался вперёд. — Они знают о ВР массу подробностей: когда появилась первая платформа, сколько просуществовала, чем по внешнему виду следующая отличалась от предыдущей. Насчитали несколько поколений, но последнее появление платформы было зарегистрировано пять лет назад. Это не исследование. Это — летопись. Я не нашёл там попытки ответить на 'почему?'.

 Генсек протянул папку Андрею:

 — Они изучали ВР. Потом начали изучать следы его деятельности. А теперь, по-моему, изучают собственный архив. Мне кажется, что внутри Института сложилась удобная система, при которой любое непонимание объявляется особенностью. Я хочу, чтобы вы выяснили, что там происходит.

 — Почему не Академия наук?

 — Уже проверяла.

 — Госкомитет по науке?

 — Тоже проверял. Вердикт — институт работает в соответствии с планом исследований.

 Щербаков нахмурился:

 — Есть ещё одно обстоятельство. Три недели назад разведка передала материалы по американской программе. Они подошли к стадии испытаний того, что сами называют автономным внешним интеллектом. Программа реальная. Деньги реальные. Люди реальные. Я боюсь ситуации, когда на Земле, а не где-то далеко на Луне, может появиться субъект такого класса, как и ВР. Будем исходить из худшего варианта: он может появиться в течение месяца. Ситуация чрезвычайная. Я спросил в Управлении кадров, кто может возглавить проект. Там мне назвали вашу фамилию.

 — Что конкретно от меня требуется?

 Щербаков сделал короткую паузу:

 — С сегодняшнего дня, оставив все другие работы, вы принимаете руководство над НИИВР. Ваша ближайшая задача — восстановить с нашим ВР устойчивую двустороннюю связь. Перспективная — подготовить его к противодействию американскому во всех средах: в космосе, в сети, где бы оно ни возникло...

 Андрей помолчал, глядя на папку.

 — Владимир Иванович, ВР двадцать лет не выходит на контакт. Он не подчиняется приказам.

 — Значит, ищите другие способы, — отрезал Щербаков. — Через десять дней я хочу получить от вас первый доклад.

 — Полномочия?

 — Полные в пределах программы. Институт, его подразделения, вычислительные мощности, лунные объекты, связь — всё, что относится к ВР, поступает в ваше распоряжение. Структуру Института меняете сами. Руководителей назначаете и снимаете сами. Нужных специалистов можете привлекать из других организаций. Если потребуется решение за пределами ваших полномочий — звоните мне напрямую.

 

* * *

 К матери в её однокомнатную квартиру в районе 'трёх вокзалов' Андрей заехал сразу после встречи с Щербаковым. Объяснять, куда именно его теперь занесло, не хотелось, да и не стоило; достаточно было сказать, что в ближайшее время появляться он у неё будет редко.

 — Да не исчезаю я, мама. Просто работа такая, что домой, скорее всего, буду приходить только спать. А сюда каждый вечер мотаться уже не получится.

 — Можно подумать, ты до этого каждый вечер мотался.

 — Вот поэтому и настраиваю тебе прямую связь, — он оторвал голову от экрана. — Захочешь меня услышать — черкнёшь пару строк. Мне сразу придёт сообщение на телефон.

 Екатерина Васильевна отодвинула его руку и начала печатать одним пальцем.

 — Заедает 'р'.

 Андрей попробовал клавишу, проверил остальные, чертыхнулся и полез в ящик стола за отвёрткой. Терминал был старый, ещё из тех первых домашних огасовских аппаратов, которые теперь чаще встречались в учреждениях в глубинке, чем в московских квартирах. Мать менять его категорически не желала: работает — значит не трожь.

 Он успел снять нижнюю крышку, когда в прихожей раздался звонок.

 — Это ко мне, — спокойно сказала мать.

 Из прихожей донёсся незнакомый женский голос. Через минуту они вошли в комнату.

 — Знакомьтесь. Мой сын Андрей Алексеевич Чаганов. Андрей, это Екатерина Александровна Тарасова.

 Женщина сдержанно кивнула, не протягивая руки:

 — Майор Тарасова. Комитет государственной безопасности.

 Андрей быстро взглянул на мать.

 — Мы договаривались о встрече, — добавила Екатерина Васильевна и указала гостье на кресло.

 — Я вам не помешаю? — спросил он, кивая на развороченный терминал.

 — Нет.

 Тарасова села у окна. Она начала беседу с вопросов о Мальцевой. Но не о её службе в последние годы и не о гибели — Тарасову интересовал довоенный Ленинград.

 — Вы помните, с кем Анна Алексеевна общалась до сорок первого? — спрашивала Тарасова, внимательно глядя матери в глаза. — Старые знакомые из Эрмитажа, антиквары, художники? Екатерина Васильевна отвечала не сразу. Иногда задумывалась, уточняя годы, иногда просто качала головой. Она знала Мальцеву хорошо, но совсем в другой жизни — уже начальником, человеком, который умел надёжно отделять личное от служебного.

 Андрей слушал вполуха. Клавишу 'р' пришлось снять полностью. Под ней набилась пыль, пружина лопнула, и он снял точно такую же с дублирующей клавиши 'Сдвиг'. Дело было сделано, но Андрей не торопился закрывать крышку.

 — Жаль, — негромко произнесла Тарасова. — Просто несколько недель назад в Ленинграде рабочие нашли в одной из квартир тайник. Вы знаете город, Екатерина Васильевна: в 'Доме с башнями', на площади Льва Толстого...

 У Андрея из рук выскользнула отвёртка и со звоном упала на пол.

 'Дом с башнями'. Перед глазами сразу возникла афиша: 'АРС' — Артель Работников Синематографа.

 Он поднял отвёртку и снова наклонился над клавиатурой, не глядя на гостью.

 — За перегородкой лежали шесть картин, — продолжала Тарасова. — Четыре из них — фламандцы. Тайник старый, по предварительной оценке — довоенный. На двух полотнах криминалисты нашли отпечатки пальцев Анны Мальцевой.

 Екатерина Васильевна нахмурилась:

 — Вы уверены?

 — Абсолютно. Причём отпечатки оказались и на картинах, и на упаковке. Поэтому мы и пытаемся понять, как Мальцева могла оказаться связана с этими вещами.

 Андрей оцепенел: 'Что это за бред?'

 Мать медленно покачала головой:

 — Если вы, товарищ Тарасова, ждёте от меня рассказа о какой-нибудь её тайной страсти к коллекционированию живописи, то ничего такого не было. Она жила очень скромно, всё своё время отдавала работе. С Ленинградом связано начало её карьеры в НКГБ.

 Гостья кивнула, будто именно такого ответа и ждала. Разговор сместился на довоенные связи Мальцевой, на людей, с которыми она сохраняла контакты позже.

 Телефон Тарасовой в кармане зазвонил резко, прервав беседу на полуслове.

 Она глянула на экран и ответила сразу, без паузы:

 — Слушаю.

 Сначала её лицо оставалось неподвижным. Затем брови чуть сдвинулись.

 — Нет, подождите. Ещё раз... в пятьдесят пятом году?

 Она достала из сумочки ручку, но рука застыла в воздухе.

 — 'Пастушка' Тенирса?.. Пятьдесят пятый?.. А на найденной?.. То есть утраты вообще нет, сплошной авторский слой?

 Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как за стеной бубнит соседский телевизор.

 — А рентгенограммы сравнили?

 Ещё несколько секунд она слушала молча. Пальцы, сжимающие ручку, побелели.

 — Хорошо. Оставьте заключение у меня на столе. Я перезвоню из управления.

 Она опустила телефон на край стола. Рука замерла на пластике.

 Екатерина Васильевна смотрела на неё в упор:

 — Что-нибудь нашли?

 Тарасова тяжело выдохнула:

 — Ничего не понимаю. 'Пастушку' Тенирса-младшего реставрировали в пятьдесят пятом. В Эрмитаже на полотне был утрачен фрагмент авторского слоя, его восстанавливали — сохранился полный отчёт, снимки, протоколы. А на картине из тайника этот же участок абсолютно цел.

 — Значит, копию сняли до реставрации?

 — Эксперты сделали рентгенограммы обеих картин, — покачала головой Тарасова. — Под красочным слоем на картине из тайника — те же самые изменения первоначального рисунка. Те же авторские правки, когда художник искал композицию. Всё совпадает идеально, до десятой доли миллиметра, чего при ручном копировании повторить невозможно. Да и грунт по составу и возрасту полностью соответствует оригиналу.

 Она замолчала, глядя перед собой.

 — Любопытно, — негромко сказал Андрей, закручивая винт на корпусе терминала. — Выходит, два объекта сначала были тождественны, а потом стали только равны.

 Тарасова медленно повернула голову и посмотрела на него непонимающим взглядом.