Ан - Прода

  22. Василий.

  Тот же день, Константинополь.

  — Ах, мой базилевс, ну что же ты такое говоришь! Ты же меня просто в краску вгоняешь! — но краснеть она при этом уж точно не собирается, даже чуть ли не улыбается, — Я, между прочим, порядочная замужняя женщина! — но и тон ну никак не возмущённый, а скорее, игривый, — Мне даже вообще слушать такое не пристало! Позволь мне удалиться, божественный! — да только что-то не торопится она.

  — Не позволю, Мария! — настоял на своём Василий, — Твой муж далеко и очень нескоро ещё вернётся, а твой базилевс нуждается в твоей любви и ласке!

  — Почему в моей, божественный? Разве мало во дворце женщин, готовых любое твоё желание исполнить?

  — Другие — это другие, Мария, а я хочу тебя!

  — Это же тяжкий грех, мой базилевс! Ты хочешь от меня нарушения уз брака?

  — Другие нарушают, и ничего с ними от этого не делается. Да, грешат при этом против брачных уз, но зато не терзают своего императора и не заставляют его страдать! И разве это не ещё более тяжкий грех? Разве не велит подданным сама наша святая церковь повиноваться воле помазанника божьего? Разве не Его волей я воспылал страстью именно к тебе? Он выбрал тебя для утоления моей страсти, а ты уклоняешься от исполнения Его воли, прячешься за брачными узами и терзаешь меня, своего базилевса!

  — Ох, божественный, в тяжёлое положение ты меня ставишь! Господи Иисусе! — она обернулась к лику Христа на фреске и перекрестилась, — Чем я прогневила тебя? За что ты поставил меня перед таким нелёгким выбором между двумя тяжкими грехами? — с пафосом она явно переигрывала.

  — Да какой у тебя выбор, Мария? — хмыкнул император, — Разве не сделал его за тебя уже сам Господь, когда направил тебя сюда?

  — Мой базилевс, ну что же ты творишь со мной! Кирие элейсон! — она даже ещё и попытку оттолкнуть его руками изобразила, когда он шагнул к ней и ухватил её руками за талию, но в последний момент как бы не посмела.

  А его руки уже заскользили по её телу — одна вниз, к бедру, а другая вверх, к её груди. Играет, чертовка! Вроде бы, и против, но из рук не вырывается. От поцелуя в губы, вроде бы, и уклонилась, но видно, что улыбается. Порядочную замужнюю женщину тут из себя строит, но в каком виде пришла! Туника полупрозрачная, и все её прелести сквозь её тонкую ткань просвечивают! Нет, когда боковые края покрывала спереди сомкнуты, как и полагается носить добропорядочным ромейкам, так через два слоя полупрозрачной ткани, пожалуй, и не видно, но у неё-то края распахнуты! А закреплено как! Покрывало должно быть накинуто на голову и закрывать волосы, а у неё оно не просто полупрозрачное, но и к причёске сзади крепится! Не всякая блудница, выходя из дома, так оденется, как вот эта якобы порядочная замужняя женщина!

  Естественно, затем и пришла, чтобы домогательствам его подвергнуться, знает ведь уже, что желанна для него, но как бы для приличия строит из себя 'не такую'. Не так грешно, если как бы не по своей воле, а принудительно. Чёрт её знает, будет ли играть эту роль до конца, и не придётся ли изображать изнасилование, но судя по отсутствию резких протестов и настоящих попыток вырваться, ожидаемый конечный результат приключения её устраивает. Понятно, что не прямо сейчас и не прямо в этом зале, но уж ему-то отвести понравившуюся женщину для уединения с ней есть куда. Ну, или затащить, если она идти по своей воле отказывается. Впрочем, насиловать по-настоящему Василию не довелось ни одну — все доставались ему по добровольному или вынужденному согласию.

  С Марией это выглядело средне. Её пришлось тянуть за руку, но ноги она сама переставляла, а причитала о тяжком грехе ровным голосом и со смешинкой в глазах, ещё и улыбнувшись едва заметно пару раз. Со стороны-то не скажешь, что добровольно идёт с ним, но и принуждать её труда особого не составляет. Бывали такие, которые ломались и дольше, и отчаяннее. Этой надо только, чтобы именно выглядело не как её добровольное согласие согрешить, а как принуждение к греху со стороны самого базилевса, которому и противиться никак нельзя, поскольку это ещё больший грех. Ведь сказано же в Писании, что всякая власть — от бога? Вот и вынуждена она повиноваться, совершая меньший грех, чтобы избежать большего. Как христианка и как верноподданная.

  И если за чистую монету всё это принимать, то Василий как принуждающий её к греху — намного больший грех на душу берёт. Но разве мало на нём уже подобного рода грехов? Одним больше, одним меньше — какая разница? Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. Духовник на то есть, чтобы исповедь с покаянием его принять, да грехи ему отпустить. Константину же его духовник грехи отпускает? А ведь тот, хоть и младше Василия на два года, зато пьяница и бабник, каких ещё поискать! Василий далеко не безгрешен, но на фоне своего младшего брата и соправителя — образец христианского благочестия! Если ему его грехи отпустить нельзя, то кому тогда можно? И если упрётся рогом его духовник, то над ним ведь есть ещё и патриарх Антоний. И не Василию бояться первым божьей кары, уж всяко не Василию. Потяжелее и позакоренелее его грешники на свете есть, но и им церковь их грехи отпускает.

  Тем более, что он же и не сразу с греха начнёт. А что греховного в том, чтобы выпить вина, да закусить, чем бог послал? В доме патрикия Феодора Карантина, конечно, тоже не бедствуют, но разве хуже угощение у Василия? Не говоря уже о великой чести не на общем пиру, а с глазу на глаз с самим базилевсом его лёгкую трапезу разделить. Такой честью не всякая из придворных красоток похвастаться перед подругами может, а уж что потом было или не было — не их дело, а духовника на исповеди. А слуги своё дело знают, и на столике возле ложа в комнате всё уже приготовлено. Может быть, и не лучше, чем в доме у её законного супруга, но и уж точно не хуже. Выпить с базилевсом вина и закусить за его здоровье церковь разве запрещает? А за здоровье её мужа и за его удачу в военных делах? Нет, это два отдельных тоста — за здоровье отдельно и за удачу отдельно. А за его новую победу над флотом мятежников разве не нужно выпить? Ну а за его благополучное возвращение с победой? Как верноподданная и как примерная супруга не поддержать и не выпить за всё это Мария, естественно, не могла.

  Вот только кубки-то немаленькие, и кувшин с вином тоже немал, а вино в нём — креплёное. Разумеется, не пьянства ради, а здоровья для. Судя по её хитрой улыбке, всё ей понятно, а много ей этого или нормально, знает только она сама. После каждого кубка всё веселее и развязнее, и когда он снова полез обнимать её и целовать, отпихиваться она, конечно, начала, но слабо и шутливо, а о тяжком грехе напомнила вообще со смехом. Это когда он уже всю её ощупал и поясок на её тунике развязывал. Сама не раздевалась, но и особо не противилась. Ведь пьяна же, хоть и слегка? А пьяная женщина — телу своему уже не хозяйка. А наверняка ведь так и скажет своему духовнику на исповеди, что доверилась базилевсу, а он, коварный соблазнитель, напоил её крепким вином, и как было отказаться, когда тосты-то были правильные и достойные? И вот он, результат — хоть и невольный, но тяжкий грех. И конечно, она в нём искренне раскаивается.

  На самом-то деле не допилась Мария, конечно, ни до состояния бревна, ни до состояния разнузданной шлюхи. Скорее, изображала что-то уже на подходе к этой стадии, но ещё не достижение. И пока Василий раздевал её, вяло только отпихивалась, хихикая и явно воспринимая это приключение с юмором. Настолько была пьяна или не настолько — об этом духовник на исповеди едва ли её спросит. Пока раздевался сам, тоже была весела, а когда разложил её и взгромоздился сверху, сама ног не раздвинула, но и не противилась, так что силу Василию пришлось применять только чисто символически. А уже в процессе сама его не ласкала, но охала и ахала при каждом его движении зажигательно, намекая на то, что в принципе-то от неё можно добиться и намного большего, если угодить ей. После того, как Василий и страсть утолил, и намёк её понял, в загадки играть не стала. Муж ведь справился с командованием эскадрой у Фокеи? И разве не оказался он в том бою лучшим флотоводцем, чем переметнувшийся на сторону мятежника стратиг Кивирреотской фемы? Так почему же тогда Феодор Карантин всё ещё не друнгарий флота? Неужели нельзя для нынешнего друнгария флота найти другую службу, не менее важную и почётную, зато по его силам и способностям? Василию хватило ума сходу сообразить, что проэдр не сказал ей об уже согласованном между ними решении, а послал выпрашивать к нему. Дабы сама подтвердила заслуги мужа перед самим базилевсом. Ну что ж, он подумает над этим.

  Флот ведь сейчас как раз у побережья той военно-морской фемы и действует, и задач ему там хватит не на одну ещё неделю, так что времени обдумать всё это спокойно и не торопясь у него вполне достаточно. Особенно, если Мария будет чаще составлять ему в этих размышлениях компанию. Её ведь это не затруднит? А если Феодор и в течение всей войны с мятежником хорошо себя покажет, то для флота и в дальнейшем найдётся немало задач. А чего ему бездействовать, с таким-то боевым и знающим своё дело друнгарием? И тогда уже над дальнейшей его карьерой думать придётся. Марию ведь не затруднит и эти весьма непростые размышления с ним разделить? Подтвердив улыбкой понимание намёка базилевса, супруга флотоводца снова улеглась на спину и раздвинула ноги уже сама. И тут уж не поскупилась на ответные ласки, доказывая правильность хода мыслей императора.

  Никаких иллюзий Василий, конечно, не строил. Какая там любовь? В милости она просто хочет оказаться. И пожалуй, не настолько наивна, чтобы не понимать рычагов реальной власти в Империи. Василий и Константин — царствуют, а правит за них проэдр и паракимомен Василий Лакапин. Даже формально высокими назначениями ведает синклит, возглавляемый проэдром, и назначить Феодора Карантина официально друнгарием флота всемогущий евнух вполне мог бы и сам. Кто же при дворе не знает таких вещей? От него же она наверняка и указание получила на ложе к Василию запрыгнуть. Хлопочет-то она за карьеру мужа, но муж-то её — сам выдвиженец проэдра, а через неё проэдр получает и ещё один рычаг влияния на Василия, постельный. Для неё же интерес в том, что всемогущий проэдр стар, и жить ему уже не столь долго, а молодого законного базилевса ожидает ещё долгое царствование. Случись даже победа Варда Склира, законных наследников он трона не лишит, а оставит при себе формальными соправителями, но проэдру — точно конец.

  Пока же Мария Карантина — протеже всевластного двоюродного деда, для того к нему и подведённая, чтобы и через любовницу проэдр мог на него влиять. Ну так и чёрт с ним, всё равно ведь правит он, и спасибо ему за такую любовницу. И сама она хороша, и ни в какие опасные интриги его не втянет, поскольку не в её это интересах. Между двумя Василиями, старым евнухом и молодым императором, в милости у обоих — самый лучший для неё вариант, а любое стороннее влияние ей только во вред. А то повадилась тут ещё и мать интриги свои плести. Мало ей возвращения из ссылки, мало формального положения императрицы-матери, мало собственного двора во Влахернском дворце — стремится ещё и прежней власти достичь. Мало ей того, что и так уже натворила!

  В позапрошлом месяце, обвинив в государственной измене, мать самовольно и арестовала, и заточила в подземелье неверного любовника Варда Вурцу. И не волнует её, что брат арестованного, Михаил Вурца, воюет в Азии против Варда Склира. Сперва был и сам на стороне мятежника, но после поражения в прошлом году у Оксилитоса перешёл на сторону правительства. Тогда же и его брат вошёл в милость при дворе. А что теперь? Вот дойдут до Михаила слухи о том, как обошлись в столице с его братом, и не переметнётся ли он тогда снова на сторону мятежника? А военачальником Михаил Вурца ещё до этого мятежа успел зарекомендовать себя весьма толковым. Да только разве подумала об этом мать, когда в припадке ревности перепутала себя с государством? Не ей же расхлёбывать эту заваренную в расстроенных чувствах кашу, расхлёбывать правительству двоюродного деда, ну так и пускай расхлёбывают, как хотят. Если такое творит, не имея своей прежней власти, то чего тогда натворит, если добьётся её?

  Была ли мать причастна к смерти деда, Константина Багрянородного, как злые языки поговаривали, Василий точно не знал, да и не особо-то это его волновало. Один год ему тогда от роду был, и деда он абсолютно не помнил. Об отравлении матерью его отца, Романа Второго, злые языки судачили ещё увереннее, даже беспорядки в городе были по этому поводу, из-за которых и Никифор Фока не сразу решился на матери жениться. В год смерти отца и прихода к власти Никифора пять лет было Василию, так что смутновато он помнил и отца. Со слов не только матери, но и многих придворных — весьма беспутен был отец. Гуляка, пьяница и бабник, и в этом смысле Константин, младший брат Василия, весь пошёл в отца. Многие сходились во мнениях на том, что затянись тогда правление Романа надолго, несладко пришлось бы Империи. Если и причастна мать к его смерти, Василий и сам не знал, как ему к этому относиться. Их с Константином отчим-соправитель — другое дело. В год убийства Никифора Фоки одиннадцать лет исполнилось Василию. Достаточно для того, чтобы помнить его хорошо, но слишком мало, чтобы тяготиться его узурпацией власти. Бездетный сам, их с Константином отчим не обижал и на их наследственные права абсолютно не покушался. Потакал брату Льву, спекулировавшему хлебом в неурожайные годы, легкомысленно натравил на Болгарию архонта русов Сфендослава и несправедливо обошёлся с Иоанном Цимисхием — вот и всё, пожалуй, что можно поставить ему в вину.

  Но властолюбивая мать была недовольна ограничением своей власти регентши при малолетних наследниках. Да и потерял Никифор свою прежнюю популярность, что её тоже не могло не тревожить. Была ли между ней и Цимисхием любовная связь, и обещал ли тот жениться на ней, как судачат те же злые языки, но соучастие матери в заговоре уже против Никифора не вызывало сомнений ни у кого, и отказать патриарху Полиевкту в его требовании ссылки мужеубийцы новый узурпатор не мог. Только после его смерти мать и вернулась из ссылки — и сразу же принялась интриговать, стремясь вернуть былое влияние в столице. Не раз уже и своих придворных красоток свести с Василием пыталась. Нет уж, пусть лучше двоюродный дед через любовниц на него влияет, чем пускай и родная, но уж слишком стервозная и взбаламошная мать!

  Узурпация власти Иоанном Цимисхием, конечно, не могла не начать тяготить Василия, которому оставались считанные годы до возраста совершеннолетия. Тут и обида за ссылку матери с сестрой, тут и тревога, станет ли соправитель считаться с достигшими совершеннолетия законными наследниками трона. И основания ведь для таких опасений были. Пожертвовал преданным сообщником Львом Валентом, объявив его единственным убийцей Никифора, не отстоял от ссылки мать. Если это не вероломство, то что это тогда? Это с одной стороны. Но с другой — семейство Фок с властных должностей сместил, но не казнил и не изувечил никого из них, а только сослал на их родину в Каппадокию, о чём не раз потом был вынужден жалеть. Василия и Константина ни в чём не утеснил, а позднее и сестру их вернул из ссылки, отказавшись вернуть только мать, императрицу Анну. Ну так теперь-то, задним числом, его можно понять и в этом. Не мстил и патрикию Петру, из-за которого впал в немилость к Никифору и лишился должности доместика схол Востока. С голодом в столице покончил, не скупился и на благотворительность, а после подавления мятежа семейства Фок не воспользовался на сей раз законным поводом для репрессий, а только сослал их всех на остров Хиос. Ослепление позднее Льва Фоки, брата Никифора и отца Варда за последующие попытки мятежей факта великодушия Цимисхия не отменяет.