Ан - Прода

  Пока ждали смену, к девчонке подошёл парень чуть помладше её и хорошо ей знакомый, судя по их разговору. Не без труда выяснили, что он — её брат, и они вместе. И вроде бы, не врут — хоть и посветлее у пацана волосы, и вьющиеся, но некоторое сходство лиц заметно, на родственников похожи. А чего тогда сам не подошёл, если вместе, а одну сестру подослал? Млять, беда с этим двойным и неточным переводом! Переспрашивая по паре-тройке раз в разных формулировках, Олег въехал, что парень опасался быть сразу же прогнанным за свой непритязательный внешний вид. Вот запорожцы — сразу ведь видно, что люди солидные, и одеты хорошо, хоть и непривычно для Херсонеса, и оружие у них, как у атлантов, и мечи на боку дорогие, франкские, какие далеко не всякий из торгующих ими русов носит. Если и не стратиоты, то кто-то вроде них явно, а он как выглядит в этих рабочих обносках? Как шпана уличная, никому не нужная, и кто из них стал бы говорить с ним как с нормальным человеком? Да и нужнее-то это самой сестре, чем ему.

  Но что им, собственно, нужно от запорожцев, и почему его сестре нужнее, чем ему самому, если они вместе, Олег разобраться не успел, поскольку уже подошла смена во главе со старлеем Сыченко. Доложив обоим офицерам текущий результат, Олег указал на них грекам — вот, они главнее его, и как они сейчас решат, так и будет. Девка и парень не на шутку забеспокоились, когда и Сыченко взглянул в сторону портовой стражи, но затем махнул рукой — пусть в самом деле Батько решает. Совсем уж непотребных хулиганьём не выглядят, а что ментов здешних сторонятся — мало ли, какие у них могут быть на это свои причины? Сами-то в своём счастливом детстве разве не старались избегать ментов? Пусть даже и не было на то веских причин, а один хрен, на всякий пожарный. Так что и каких-то криминальных наклонностей у молодняка это ещё не доказывает.

  Вдобавок, на момент ухода Сыченко менять их на постоялом дворе был Марул и кажется, уходить не спешил, так что есть шансы застать его, а с его помощью выяснить проще, что это за птицы. У него и агентура в городе есть, через которую он проверит всё, что эта парочка им наплетёт. Если не ушёл ещё, то сразу же их и выслушает, и допросит, как сам правильным посчитает в свете своего знания местных раскладов. Вести их надо на постоялый двор, а там уже и разбираться с ними, кто такие и чего хотят. Когда разжевали это грекам, те заметно повеселели, а парень ещё взвалил на себя самый громоздкий баул с ношей, да и девка попросила нагрузить чем-нибудь и её. Хитрость молодняка стала легко понятной, когда проходили ворота, и привратная стража обратила внимание на них, но не стала тормозить, а только проворчала что-то себе под нос. Что-то с этими парнем и девкой таки нечисто, не считают их здесь добропорядочными, и Уваров взял это на заметку, а там пусть уж Батько разбирается и решает.

  На их счастье, центурион атлантов никуда ещё не ушёл и особо не торопился. От обеда они не отказались и лопали быстро — сразу видно, что голодны. Зато после еды Марул долго говорил с ними о чём-то по-гречески, не довольствуясь кратким рассказом, а выясняя и подробности — без нажима, нормальным тоном, но весьма дотошно. Не раз они запинались и переглядывались, опускали глаза, девчонка краснела, но отвечали на все его вопросы. Кое-что атлант помечал на своём наручном аппарате, сфоткал их, что-то записал с их голоса на какое-то подобие диктофона, дополнительные вопросы им задал и тоже их ответы записал. Наконец, отстав от них, обернулся к Махно и сообщил, что не мешало бы кое-что проверить, а это займёт время, и результаты у него будут только завтра к вечеру, а пока, предварительно, если ничего не соврали и не скрыли — всё то, что с ними не совсем чисто по херсонесским и вообще византийским законам и обычаям, по меркам запорожцев не криминал. Но здесь это серьёзно, отчего и просятся они не только поработать сейчас на экспедицию, но и вместе с ней в Запорожье уплыть, если их возьмут.

  Пока же, с их не проверенных ещё слов, их ситуация такова. Семья — двоеверы, то бишь формально христиане, но тайком почитающие старых эллинских богов. Явление в Византии до сих пор не столь уж и редкое, но палиться на нём не рекомендуется, потому как вероотступничество считается в числе тягчайших преступлений. Пока их отец служил матросом на казённой почтовой хеландии и был на хорошем счету у навигатора, семья не боялась ничего, но в прошлом году отцовская хеландия со всем своим экипажем пропала без вести в зимний шторм, а мать Елены и Романа, промышлявшая знахарством, попалась по доносу их соседки Марии, опустившейся уличной порны и давней завистницы матери. При обыске нашли и бронзовые фигурки богов, после чего шансов оправдаться не было, а за вероотступничество положена смертная казнь. Соучастие детей не было доказано, и их отпустили, но теперь за ними постоянный надзор. В прошлом месяце, например, Романа сурово отчитали только за то, что загляделся на молодую симпатичную порну, которая и подол туники выше колен задрала, и ворот с плеч приспустила. Как будто бы один только он на неё пялился, а не все проходившие мимо мальчишки! И кто ругал-то громче всех? А всё такие же ханжи и старые порны, как и та завистливая доносчица Мария!

  Запорожцы слушали перевод, переглядывались и понимающе ухмылялись. Лет парню сколько? Четырнадцать? Кто из них самих в его годы не глядел с удовольствием ту же самую порнуху? И что, помешало это им вырасти нормальными людьми? А формально — да, запрещено это для несовершеннолетних и современными ханжескими законами всех этих современных светских государств. А с какого возраста ромеям по законам жениться можно? Тоже с тех же четырнадцати? То есть, жениться парню уже можно, но пялиться на голые женские коленки и ляжки, что для его лет абсолютно естественно — никак нельзя? И не только запорожцам было смешно. Смеялся и сам Роман, да и сестра его хихикала, хоть и краснела. А когда Олег спросил, стоило ли того зрелище, и парень выслушал перевод, то ещё и отшутился, что вина он в тот день выпил только разбавленного и не столько, чтобы любая встречная лахудра показалась красавицей. И снова все хохотали до упаду. Конечно, дело естественное. А что до соседки этой ихней сволочной — ну да, бывают такие гнусные стервы и ханжи, которым лучше было бы вообще на свет не рождаться, и никто бы тогда без них не тосковал. У самой стервы жизнь не удалась, и весь окружающий мир ей в этом виноват, а особенно те, ранее благополучные, кого теперь можно обидеть безнаказанно.

  При живом-то отце семья благополучной была. Как моряк регулярного флота, он получал полторы номисмы в месяц, что по херсонесским меркам очень неплохо. Семья не роскошествовала, конечно, но и уж точно не бедствовала. Живущих хуже их и вровень с ними было в городе в пару-тройку раз больше, чем живущих заметно лучше. Заработки матери на знахарстве не были регулярными, то густо, то пусто, но за год выходило тоже не так уж и мало — в среднем около половины отцовского. Елена и Роман даже учились не в церковно-приходской школе, а в платной частной, так что и читать умеют не по слогам, и писать скорописью, и считать без ошибок в пределах тысячи, а не сотни. И обстановка в семье хорошей была, не как у многих. Хорошо они жили, жаловаться им было не на что, и что удивительного в том, что многие завидовали их благополучию? Но навредить им было затруднительно, поскольку навигатор ценил их отца, умелого, дисциплинированного и не пьющего матроса, которого ставил в пример остальным и готовил на повышение. Да и сам навигатор был на хорошем счету у стратига фемы, так что за ним и их отец, и семья были, как за каменной стеной. По крайней мере, никто не придирался к ним тогда сильнее, чем к другим. Досаждали, конечно, церковные заморочки, но наравне со всеми, да и куда же ты от них денешься в христианской Империи?

  Посты эти, исповеди, церковные службы по воскресеньям, от которых никак не отвертеться. Выходной день — он ведь не для отдыха дан, а для церковных мероприятий, и бывало, завидовали Елена и Роман тем болезненным сверстникам, которые могли поход в церковь пропустить, оправдываясь болезнью. Но как последуешь их примеру, когда и все детские болячки протекали у них в лёгкой форме, и давно уже никакая хворь их не берёт, и все вокруг прекрасно об этом знают? Были другие братья и сёстры, помершие мелкими, но Елена и Роман вышли у родителей удачными. И ведь не карал же их христианский бог ни за почитание старых богов, ни за сокрытие этого на исповедях перед попом, хоть это и считалось тяжкими грехами. Да и разве одни они такие? За что, например, страдали явные ревностные христиане, которых они тоже знавали немало? Видимо, не от этого зависело в жизни счастье и благополучие. Главное — не палиться.

  По крайней мере, слишком уж не палиться. Помянешь, допустим, кого-нибудь из старых богов на улице — ну, скажешь, что услыхал от случайного прохожего, да за ним и повторил, не подумав. Нормальное ведь явление для малых детей? Ах, грех это в данном случае? Ну, тогда каюсь, конечно, святой отец. Кирие элейсон! Потом, конечно, за языком научились следить и так уже не палились. А вот купаться в море голышом — как привыкли с раннего детства, так и продолжали. Не публично, конечно, а в укромном месте, где скала круто обрывается в море, и если не знаешь тропинку, то и не спустишься. Пока мелкие все были, то и не осуждал никто, а когда подросли — давно привыкли и прекрасно знали, чем мальчики с девочками друг от друга отличаются. Ну, отличаются, и что тут такого?

  Елена и так-то мальчишескую компанию всегда предпочитала. Интереснее ей с ними было, чем с девчонками. На дерево залезть, из лука самодельного пострелять, среди камней ящерицу поймать, рыбу в море на удочку половить или крабов руками. Ну и самой вместе со всеми, естественно, искупаться. И естественно, голышом, чтобы не спалиться на мокрой одёжке. Не пойман — не вор. Если и увидит кто случайно со скалы, то не с двух же шагов. Поди ещё докажи, что они это были, а не какие-то чужие. А даже спалят разок, так покаешься в грехе, и дело с концом. Когда формы у Елены округляться начали, мать её за эти купания ругать было начала, но отец рассудил иначе — пусть лучше их стыдят ханжи, если спалят, чем они утонут когда-нибудь из-за своего неумения плавать.

  А в маленьком бассейне общественной бани хорошо плавать разве научишься? Знают ведь сами, чего ни самим делать не следует, ни другим позволять? Ну и достаточно этого. Не та девка порядочна, которую голой никто из пацанвы не видел, а та, которая им ничего лишнего делать с собой не позволяет. Так же и сама Елена считала. Не убудет от неё, если приятели на её выпуклости поглазеют, лишь бы рукам и кое-чему другому воли не давали. Ну, в игре в пятнашки, допустим, по заднице ладонью слегка шлёпнуть или по верхней выпуклости — это не в счёт, но не более того.

  Так и было до прошлого года. Уж что там за срочное донесение у стратига для столицы появилось, которое нельзя было ни с гонцом по суше отправить, ни вдоль берега моря, чтобы было где укрыться от шторма, отцу никто не докладывал. Скорее всего, никто не доложил и навигатору. Приказано пересечь море напрямик и доставить в столицу пакет "ещё вчера" — изволь выполнять приказ, а опасность зимнего моря — на то ты и служишь в военном флоте за военное жалованье. Да и везло ведь до сих пор? В этот раз — не повезло. Когда стало ясно в ту зиму, что ни сама хеландия уже не вернётся, ни люди с неё, которых отпели и погребли заочно, семьям погибших полагалась хорошая компенсация. При всём имперском бюрократизме, весьма неспешном, когда требуется что-то дать подданному, а не взыскать с него, мать бы её получила в конце концов, если бы не палево со знахарством и донос завистницы Марии, а затем и неопровержимые улики при обыске. Какая тут могла быть теперь компенсация, когда её получательница — тяжкая преступница против святой веры? Нет, формально-то она всё равно полагалась, но выплату, естественно, придержали до суда, а после суда и казни — кому выплачивать? Детям казнённой преступницы? Хоть и не преступники они сами за недоказанностью — имущество конфисковано, и наследовать им нечего. В теории-то выхлопотать можно, но на практике — ага, попробуй!

  Во-первых, подозрения с них не сняты. По большей части это Елены касалось, которую мать, по идее, должна была привлекать в помощь по знахарству и обучать ему. И не докажешь, но и не опровергнешь. А во-вторых, подкрепить свои хлопоты готовностью раздвинуть ноги перед нужным для решения вопроса человеком девка отказалась наотрез. Потом попал под подозрение Роман — не в знахарстве, а в убийстве той самой доносчицы Марии. Для него и мотив мести напрашивался сам собой, и если бы не алиби, пропала бы его голова. Но алиби — спорное, только друзьями и подтверждённое, просто опровергнуть его не удалось, так что и дело это так и осталось не раскрытым. Впрочем, кого волновала судьба старой порны? Вот если бы солидного и уважаемого человека убили, тогда другое дело, а эта — зарезана какой-нибудь прохожей пьянью, с которой не сошлась в цене, так и чёрт с ней. Брат и сестра занервничали, когда Марул подробностями заинтересовался, да сразу предупредил, что обязательно проверит. И не то, чтобы Роман признался, но сразу же и спросил — а что бы любой из них сделал на его месте? Неужто спустили бы, оставив доносчицу и главную виновницу гибели их матери безнаказанной?

  Выслушав перевод, запорожцы переглянулись и покачали головами. Криминал это тяжкий, если формально рассматривать. Но если по делу, да по меркам современного мира, то за что мать этих девки с пацаном пострадала? За то, что тех болящих пользовала, которым молитва не помогла, да религию исповедовала не предписанную? Был ли шанс у пацана добиться справедливости — опять же, по современным меркам — при этих законах фанатично христианской Византии? И в самом ведь деле, как любой из них поступил бы вот в этих условиях на его месте? Оно-то конечно, dura lex, sed lex, но и в этом должен же быть какой-то разумный предел? И если его нет, то пошёл он тогда на хрен, этот dura lex! Резюмируя ситуёвину, Махно заключил, что хотя как мент он и не может одобрить такое отношение к правовым нормам, как человек — прекрасно пацана понимает и не осуждает. И если они просятся к ним в анклав, то вот эта история — уж точно не препятствие. Если ещё что-нибудь очень нехорошее всплывёт, будем разбираться по нему и решать, а это — будем считать, что не было этого разговора, и мы ничего не слыхали.

  А основным имуществом семьи был дом, и хотя Елену с Романом выселять из него не стали, теперь он был собственностью казны, и за проживание в нём приходилось платить. Те семейные сбережения, которые удалось утаить от конфискации, были малы, и для них, практически разом лишившихся и отца, и матери, настали тяжёлые времена. Где заработать денег на жизнь? Подросший и уже более-менее окрепший Роман справился бы и с отцовской службой, и такая семейная преемственность была в обычае, но ему отказали как сыну вероотступницы. Он нанимался к рыбакам на их суда, где его пара рук, а к ним и грамотность были важнее религиозной репутации. Улов подсчитать, вероятную выручку за него, не дать обсчитать себя перекупщику — это ценилось, но не составляло и трети от заработков отца, а главное — только в сезон. Осенью и зимой — выживай, как сумеешь. А Елена брала на дом заказы по кройке и шитью, изредка рискуя подработать ещё ремеслом матери, но всё это тоже было негусто и нерегулярно. У матери и контакты были, и деловая репутация, а что у неё? Зимой вообще ходили на дальний пляж и собирали выброшенный очередным штормом на берег древесный мусор — на дрова. Продажа излишков, не нужных им самим, давала гроши, но и они не были лишними, помогая дотянуть до весны.