Отдельно шли европейские пайки — немецкий, французский и прибалтийские — а после визита в Нарву Санчес ухитрился раздобыть эстонские и бельгийские. Эти, как и польский — были не так заморочены в названиях, но куда вкуснее. И спиртовые горелки у них были — то есть в поле вполне горячего поешь. И на вкус оказались хороши, хотя зловредный Енот не упустил заметить вскользь, что определенно в мясном блюде отметил тонкие нотки лягушачьих лапок... И тут же уверил подавившегося не к месту Ильяса, что тот зря паникует — лягушка — не харам, а совсем таки халяль!

Понятное дело, после этого полчаса все спорили о вкусе лягушек и тонкостях восточной кухни. Причем в конце обратили внимание, что зачинатель свары мирно занимается своими делами в нескольких шагах от эпицентра и ухом не ведет.

А сегодня Александр добыл аж пару испанских — как раз всем попробовать. И эти оказались, пожалуй лучшими, оттеснив всех кулинаров, включая тех же распиаренных французов, которые вовсе не шибко порадовали (кофе у франков был совершенно богомерзким к слову).

Особенно всех поразили консервы с каракатицей в собственном соку. Совсем испанцы очумели по общему нашему мнению. Солдатню такими изысками кормить!

Надо заметить, что как-то с собственными сухпайками сравнения не делали, просто пробовали иноземное. Ну тут и понятно — качество наших изделий сильно гуляло в зависимости от того, какой контроль был за их изготовлением. Когда слабый — и жратва весьма унылая, когда нормальный — даже и вкусная. Правда все равно заметно было желание изготовителей навалить побольше твердокаменных галет в пачках и соли в харчи. Причем еще дополнительно клали пакетики с солью — хотя в банках ее и так было более чем. Зато в наших всегда были ложки и спиртовые горелки. И влажные салфетки, лапы протирать.

Что здорово удивило — никудышное качество чая во всех пайках, где он имелся — в том числе и английском. Не то, что чифир не сваришь, но даже и первая заварка была убогой и по цвету и по вкусу. Явно листья этого чая собирались в полночь престарелыми развратницами. Да еще и со всех деревьев подряд. Не доходя до чайной плантации.

Зову братца откушать — и он меня удивляет совершенно — сев поодаль и развернув свой сверток — там у него бутерброды, не сказать чтоб с очень хорошей колбасой. У нас такие же, но колбаса лучше. От сухпаев родич отказывается категорически. Ну странный он, что поделать. Чай, впрочем пьет — у нас термоса большие.

Енот взглядом спрашивает — что это за фортели с подопечным?

Пожимаю плечами.

Понятия не имею.

Вовка тут же пользуется тем, что инструктор отвернулся и тырит его кружку с чаем — отчего обнаруживший пропажу Енот орет возмущенно на весь полигон:

— Ногти прочь!!! Эээээээ.... Рукти!... Когти карочЪ, прочь! Кто мой чай спер, негодяи?

Ребята ржут от вида такого искреннего возмущения. Вовик великодушно возвращает кружку.

Хромой подозрительно глядит на него, потом все же успокаивается, начинает прихлебывать своезаваренное творение полевого искусства. Любит он чаек, словно архангелогородец. Северяне — они все чаехлебы. Интересно — а он сам откуда родом? Не знаем ведь о нем ничерта, отшучивается. Если спрашивать — то обычно поднимает глубокомысленно глаза к небу и говорит томно и загадочно:

— Родился я на корабле. Но куда он шел — и откуда — никто не помнит!

Тем временем уже вроде и наелись все. Полчаса отдыхать теперь — строго по Уставу.

— А вам, тащ майор, какие сухпаи понравились? — спрашивает братец у Брыся.

— Те, которые выпускались в Советском Союзе. Не в самом конце Союза, а пораньше. Они, конечно были без всех этих жевачек, пакетиков с солью, салфеток и прочих свистоперделок — но по вкусу были хороши.

— Раньше все было лучше... — глубокомысленно подхватывает Енот.

— ... и трава зеленее... — слаженно вставляет лыко в строку Ремер.

— ... и девки толще... — добавляет тут же баболюб Вовка.

— И шрифт в газетах не такой мелкий, и лестницы не такие крутые, и дети куда воспитаннее и даже зомби пахли лучше! — понимающе, но с явным сарказмом поддерживает разговор наш командир.

— Ну так ведь и действительно — со временем все ранешнее становится приятным — говорит Серега простодушно.

— Тебе хорошо, а мне только всякие гадости помнятся! — завистливо ворчит Енот.

И я вынужден с ним согласиться, масса всего победного — забылась напрочь, а всякие косяки с детства запомнились гранитно. И хрена их из памяти выкинешь.

— Да и что там было-то в этих сухпаях? Одни банки! — вякает Званцев.

— Да, состав был не такой, чтоб как сейчас — меню на целый лист, а во рту так себе. Три консервные банки, да. На завтрак что-то мясное, две — мясорастительные. То есть каши. Гречневая, рисовая, перловая. И пакетик с чаем — не такой как сейчас, а из целлофана. Высыпал в кружку — и заварил. Не сказать, чтоб шибко хороший был чай — но куда лучше этого вашего английского солдатского. Он ведь и впрямь заваривался и вкус был и даже аромат. Еще сахар и что-то хлебное — либо как сейчас галеты из фанеры — те покрепче были, сейчас порыхлее, разучились делать стеклобетонное, ага. Либо хлебцы хрустящие, либо сухари черные, ржаные.

— Сухари — самые вкусные были. Но твердые как камень, куда там галетам. Пахли обалденно, лежали вечно и хрен размочишь... — неожиданно говорит Андрей — он все время молчал, а тут вишь — не удержался.

— Нормально размокали. А из мясного колбасный фарш был обалденный. Хотя сосисочный — куда вкуснее — возражает Серега.

— Сосисочный — да. Был хорош. Весьма. И на гражданке ничего подобного не встречал потом — кивает задумчиво Енот.

— Да. Потому что сосиска из мяса и сосиска из целлюлозы с соей — разные изделия — говорит Брысь.

С этим не поспоришь. Отдыхаем.

Курящих у нас нету, потому треплются ребята.

— Беспорядочные половые связи и неразборчивое пищевое поведение дают разнообразие, адаптацию и, как следствие большую устойчивость и выживаемость потомства — замечает философски Ремер. Любит он такие пассажи, когда есть время.

— Намедни ел я всякие вкусности и размышлял о высоком. Вот чревоугодие — это ж смертный грех. Может, сначала надо сказать: 'тьфу, гадость', а потом съесть, чтобы никого не обидеть. Согласен? — подначивает его Александр, собирая в мусорный мешок упаковки и баночки от сожранных пайков.

— Нет, это негативное деяние. А надо говорить так: 'Не, нуачо? Вроде, жрать можно...' — и немедленно жадно сожрать всё, с хрюканьем, чавканьем и причмокиванием, подытожив процесс молодецкой отрыжкой — перебивает открывшего рот капитана неугомонный Енотище.

— Можно и так сказать — неожиданно соглашается Ремер.

Все немножко удивляются, обычно сослуживцы пару минут обмениваются репликами в такой ситуации и даже спорят. Как бы положенный ритуал словесными шпагами побренчать. А тут вот так. Миролюбиво до неожиданности.

— Ээээ... Вы как себя чувствуете? В ушах не шумит? Животики не пучит? — заботливо спрашивает Ильяс.

— Да нет, тут полный порядок. Но вот попались мне на подходах эти самые крысоловы и меня сильно удивило, что аж передернуло — они ж с живыми своими подопечными шляются — гляжу девчонка симпатичная, начал ей улыбаться — а у нее крыся в пакете сидит — нос высунула, нюхает! Аж передернуло всего! — признается капитан.

— Не любишь зверюшек? — иронизирует Енот.

— Этих — нет.

— Странно, ты ж с нашими морфами вместе работал, а они куда страшнее... Крыса-то живая была, я бы их на полигон с их морфами и близко не пустил — поблескивает глазками инструктор.

— Да ну тебя — несколько смущается капитан.

— А что они тут вообще делали? — спрашиваю я. Ну действительно, стреляли они, по звуку судя, из обрезов охотничьих ружей. И с крысами живыми приперлись.

— Обычная тренировка личного состава. Приучали своих питомцев к тому, что выстрел — это звонок к получению лакомства — вещает вместо Енота Андрей.

— Я не понял... — говорит и Тимур.

— Да просто все. Эти крыски дрессируются на то, чтоб своих зомбанутых выводить на крысоловов. Чистильщики они. И надо их стимулировать к этому, чтоб поводыри хвостатые понимали — привел дохлятину под выстрел — получил вкусняшку. Вот тут и обрабатывалось. Условный рефлекс вырабатывали. Хотя по мне — вилами то по воде писано...

— Ну, как сказать — пару морфов они точно отработали в жилых районах. Так что глядишь по нашему примеру еще и своих морфов заведут...

Я поворачиваюсь к Еноту:

— Мне очень интересно — что скажешь, как на твой взгляд отнесутся нормальные военные к присутствию в группе морфа?

— Тут не военность, а человеческость может сработать. Морф — чистое зло в глазах любого, его грохнут максимум к вечеру. Я бы грохнул первый. Просто на всякий случай.

— Согласен. Такие штуки терпят только по страшному приказу с самого верха. И то, чтоб в сторонке где-нибудь, да под хорошим присмотром специальных людей. И предупредят их — ежели чего, не обижайтесь — заявляет совершенно серьезно Званцев-младший.

— Если настоящие бойцы признают морфа боевым товарищем, они его тронуть не дадут, будь он хоть сам дьявол. Только они просто так никого не признают — хмыкает Брысь.

— Да не признают они его, потому как опасен смертельно, я имея только читательский опыт общения с этой формой 'жизни-не жизни', сидя в морге и в безопасности, и то думаю что выстрел в затылок самый классный вариант...— вдруг слышится голос братца. Ну да, он их на столе секционном видел, имел возможность оценить.

— Если это чудовище станет ходить с тобой в бой и прикрывать твою жопу, то стрелять ему в затылок некрасиво. Остальные решат, что ты еще хуже, просто с виду на человека похож — замечает Андрей.

— Конечно, такое чудо никто с распростертыми принять в семью не поспешит. Как раз поначалу всем будет хотеться грохнуть его на всякий случай. Конечно, начальство объяснит. Что такое — союзник, люди знают. Частенько союзник такая же сволочь, как и прямой враг, но так карты легли, что сейчас твой враг еще кому-то насолил и скрипя зубами тебе будут помогать такие же упыри. Ну вот если повезло попасть к тому моменту когда жаба гадюку, гадюка — жабу тогось. А с морфом... Если кадр под присмотром специальных людей, то кто полезет? Будут держаться подальше и смотреть. Если от всего опасного сразу избавляться, то и гранаты надо от греха в речку побросать. Вместе со стволами и патронами. И уж тем более мины выкинуть... Люди на войне к опасным играм привыкают. Понимают, что без них все равно нельзя. Атомные бомбы вон себе завели и не боятся — рассудительно поясняет майор.

— Ну, пока люди верят, что морф в хороших руках — это и есть граната "не у мудака". Потерпят — кивает Ильяс. Уверенно и спокойно.

— Батенька , а вы согласны ехать в одном кунге пусть и впятером и с оружием, с таким телом, зная что если он захочет, то порвет на стельки всех, никто и выстрелить не успеет? Вот я бы застрелил... — возражает мой родич. И я не пойму — это он ерничает и троллит по своему обыкновению публику, или говорит совершенно всерьез.

— Если прикажут, один с пятерыми такими поеду. Потому что застрелиться никогда не поздно. А где дисциплины нет, там и без морфа беда будет. Или врагам подставятся как на блюде, или друг друга передавят за здорово живешь. Многократно сам такое видал — четко говорит Брысь.

— Ну а с другой стороны запах такой от вас был привычный — как бы про себя говорит братец.

— Это в каком смысле? — уточнения ради спрашивает Ильяс.

— Рассказывали про то, что у вас в бэтээре от прошлого там морфа запах был сильный. Для других морфов привычный.

— С хера ли пристань украли? — возмущенно восклицает Вовка. Хоть и предупреждали водилу, что будет на стрельбах человек с бедой в мозгах, но — горячий, не удержался. Да и обидно — он так машинку мыл и чистил, что куда там десятку окотившихся кошек с вылизыванием котят! И да, подтверждаю, теперь не пахнет в салоне. Ну, почти...

— Знаю я про трупные машины. Нюхал собственноносно — заявляет мой братец с самым верблюжьим высокомерием.

— Это совсем другое. БТР приспособлен для полной чистки. 'Жигули' разные тоже можно, но очень сложно, намного сложнее. А люди не знают, как, поэтому не получается. А которые знают — не связываются без особой нужды. Это ж не мистическое проклятие, это химия такая. Ее надо понимать.

— Чисто для общего развития — а как? Как максимум — выкинуть сидушки-обшивку-ковролин, оставшееся покрасить — чему там вонять будет? Но ведь воняет! — говорит родич, причем тут и я сам не пойму — глумится, или всерьез?

— В машине есть всякие полости под блямзиками, короба и прочие закоулки. Там оседает органическое вещество. Потом улетучивается крайне медленно, поэтому легкий смрад может поддерживаться годами. Можно задуть во все эти места раствор порошка с биодобавками, те, в которых специальные микробы. И поддерживать влажность хотя бы пару часов, а лучше подольше. Если быстро высохнет, микробы не успеют поработать. Потом промыть все из шланга, а потом промыть раствором порошка без микробов. И опять из шланга. Потом просушить все, продуть короба-полости. Таким же способом можно отмыть и мягкие вещи. Там самая соль в том, чтоб не формально все сделать. Прохалявишь какое-нибудь место, оно будет вонять. Это не так сложно, просто кропотливо. А перекрашивать не надо, если краска нормальная. С нее просто органику смыть надо.

— Как наблюдавший такие мучения — все это было проделано на девятке. И содрано все до железа. И мыто-перемыто. И бесполезно! — с самым заинтересованным видом кивает братец.

Майор грустно пожимает плечами и так же ровно и доброжелательно отвечает:

— Неправильно мыто, где-то забыли подарочек. Есть такой старый способ освободить одежду от трупного запаха. Ее закапывают в землю на некоторое время. Неглубоко, в почвенный слой. Микробы поедают без остатка те вещества, которые создают трупный запах. Да, там не только салон надо мыть. А всю машину, пороги, усилители багажников-капотов — все полости и поверхности. Стойки тоже. Потому и говорю, что муторно. Можно голый кузов опустить в какое-нибудь болото на недельку-другую. Да, а можно и не голый. Только потом, понятное дело...

И улыбается, как добрый дедушка. Все понимающий и любящий своих шелапутных внучков.

Мой родственник вздыхает. Вид у него просветленный и грустный. И до меня доходит, что явно в той прошлой жизни впутался он в какую-то аферу с пахучей машиной. Потому как точно такое же лицо у него было, когда он вернулся из экспедиции за нашими советскими танками — вроде как Т-60 там были. И ремонтопригодные. В овраге лесном валялись. Но пока приятели моего родича готовились — местные ханыги тупо разнесли машины толом на куски и сдали металлолом в пункт приема. Заработав в двадцать раз меньше, но зато быстро. К приезду экспедиции все они были застойно пьяными...

— А что после обеда будет? — встряхивается от воспоминаний братец.