— Ну и что? — не поняла она. — Ты же не делаешь ничего плохого! Наоборот, хочешь всех спасти!
— В руководстве страны есть разные люди, и руководствуются они не только интересами государства, но и своими собственными. И не у всех чистые руки, да и интересы государства каждый понимает по-своему. А я знаю слишком много секретов, государственных и их личных. Если буду обычным мальчишкой, могу бесследно исчезнуть.
— Тогда прославься! Ты же сам сказал, что всё изменится и многого не будет! Если боишься, что я тебя из-за этого разлюблю, то зря! Буду женой великого человека. Ведь буду?
— Мне прямо сейчас тебя поцеловать? — спросил я. — Или подождёшь до вечера?
— Влепят кол по поведению и вызовут родителей! — счастливо засмеялась она. — И посадят за разные парты. Хотя можешь целовать, в коридоре уже никого нет.
— Точно! — Я с удивлением осмотрел пустой коридор. — Честное слово, не заметил звонка! Но целоваться не будем: по тебе сразу всё видно. Я сейчас уеду с гостями, а вечером к тебе прибегу. Заодно познакомишь с родителями, а то я только видел их издали. А сейчас иди в класс и постарайся даже намёком не выдать то, о чём теперь знаешь.
Я не догадался позвонить маме из учительской, это сделал директор, поэтому, когда мы подъехали к дому, отец уже был в квартире и помогал маме готовить стол к приёму гостей. На этот раз я настоял, чтобы водитель пошёл вместе с нами.
— Вас как зовут? — спросил я его. — Сергеем Александровичем? Ну а я Геннадий. Незачем вам мёрзнуть, пойдёмте в квартиру. Вашу машину никто не угонит.
В квартиру он пошёл, но перед этим запер дверцы. Мама редко готовила на один день, и всем хватило обеда, к которому Валентин добавил привезённые из Минска пирожные. После того как поели, родителей с полчаса мучили вопросами обо мне, а я должен был всё это слушать. Ничего, я отыгрался потом, когда меня попросили взять гитару. Отыгрался в прямом и в переносном смысле. Песню "Песняров" разучил уже полностью.
— Песни партизан, алая заря, молодость моя, Белоруссия! — допел я, и установилась мёртвая тишина.
— Что это было? — минуту спустя спросил Валентин.
— Да, ты нам такого не пел, — сказала мама. — Хотя, кажется, наигрывал что-то похожее.
— Естественно, — пожал я плечами. — Это моя новая песня.
— Так ты сочинил стихи и музыку? — поразилась Лиса.
— А что в этом такого? — сделал я удивлённое лицо. — Оно как-то само сочинялось.
— А что там было про детей? — опять спросила Лиса. — Какое-то название...
— Хатынь? Это небольшая белорусская деревня, которую фашисты сожгли вместе с жителями, — объяснил я. — Вот где я о ней вычитал, сейчас не вспомню. Кажется, в какой-то старой газете.
Гости выглядели растерянными, да и отец с матерью были не лучше, поэтому появление Тани было как нельзя кстати. Лиса сразу же ушла с сестрой в её комнату брать интервью, а Валентин начал допытываться, что у меня есть в репертуаре. Я сыграл ему "Вот так и живём", с учётом прошлого опыта стараясь не вкладывать в пение душу. Когда Лиса оставила в покое голодную сестру, ей с Валентином показали мои фотографии, после чего они попрощались и уехали.
— Ты поразил меня этой песней! — сказала мама. — Не подозревала в тебе таких талантов!
— А что он ещё выкинул? — спросила сестра.
— Написал новую песню, — ответила мама, — и спел нам. Песня просто замечательная! А почему ты сказала "ещё"?
— Об этом сейчас шумит вся школа! Знаешь, что он сделал? Корреспондентам отдали на растерзание седьмой класс, а он туда зашёл, забрал свою Люсю и всё время ворковал с ней в коридоре, наплевав и на нас, и на учителей. Сама видела их вдвоём, когда прозвенел звонок. Стоят рядышком и смотрят друг на друга! Был бы кто-нибудь другой, его родителей вызвали бы к директору, а с него всё как с гуся вода.
— Неужели правда? — не поверила мама.
— А что в этом такого? — пожал я плечами. — Я договорился с Валентином, а с Люсей у меня был важный разговор. Мы не обнимались, а просто стояли в коридоре. А если некоторым завидно... Шла бы ты, Танечка, обедать. Мы тебе и пирожные оставили.
— Я пойду, — сказала сестра, — а ты всё-таки подумай. Может, в вашем стоянии ничего и не было, но всем это не объяснишь. И Новиков не будет долго терпеть. Школа для учёбы, а личные дела решайте дома!
— Она права, Гена! — сказала мама. — Ты подаёшь дурной пример другим, и директор не может на это не реагировать. Ну вызовут не нас, а родителей Люси, ты этого хочешь?
— Учту. Мне нужно было срочно поговорить.
— Как у вас всё рано! — сказала мама. — Ещё не целовались?
— Я обещал думать головой? С Ленкой я был мальчишкой, поэтому вы знали о каждом моём чихе, сейчас я не собираюсь отчитываться. Или вы мне доверяете, или нет.
— Опять пишешь повесть? — спросила мама, чтобы сменить тему.
— Так, намётки, — ответил я. — Лиса сказала, что со мной хотят заключить договор о сотрудничестве, так что уже можно начинать писать, нужны только тетради.
— Купим мы тетради, — сказал отец. — Только ты бы больше отдыхал, работаешь на износ. А песня получилась душевная. Тебя раньше повезут в Минск из-за неё, чем из-за повести, а ты ведь не хотел никуда ехать.
— Я передумал, папа. Всё равно не отстанут, они мне так и сказали. У тебя, говорят, долг перед Родиной, будешь его отдавать, работая примером для подражания!
— Так и сказали? — удивилась мама.
— Это я пересказал своими словами. Сейчас сбегаю к Люсе, а потом займусь учёбой. Я пропустил уроки, заодно посмотрю, чем они занимались. Да и с её родителями нужно познакомиться, тогда они будут меньше верить сплетням.
На этот раз вся семья Черзаровых была в сборе. Я перед выходом позвонил, поэтому дверь открыла Люся.
— Папа, познакомься, — сказала она отцу, сидевшему в комнате у телевизора. — Это мой друг Геннадий.
— Очень приятно! — отозвался он. — Иван Алексеевич.
— Мама, ты можешь выйти? — спросила Люся мать через дверь кухни. — Гена пришёл.
— А, жених! — сказала славная невысокая женщина, выходя с кухни. — Я Надежда Игоревна.
— Очень приятно, — сказал я. — А почему жених? Я не отказываюсь, просто интересно.
— Даже так? — Она сняла передник. — Женихом и невестой вас называют в классе Ольги.
— Пока мы только дружим, до свадьбы ещё четыре года.
— А ещё он рассказывает анекдоты! — наябедничала с кухни девчонка лет восьми, очень похожая на Люсю.
— Правда, что ли? — сказал Иван Алексеевич, выключая телевизор. — Расскажешь?
— А вы в каком звании, Иван Алексеевич? — спросил я.
— Майор, — ответил он. — А что?
— Тогда о майоре и расскажу. Армейское подразделение окапывается. Рабинович тоже роет себе стрелковую ячейку, глубина её уже два метра. Подходит майор и спрашивает Рабиновича, зачем тот копает так глубоко, он же не увидит неприятеля. "А вы думаете, — отвечает Рабинович, — что мне так интересно на него смотреть?"
— Смешно, — рассмеялся он. — Ты играешь в шахматы?
— Папа, Гена пришёл ко мне, а не играть с тобой в шахматы! — возмутилась Люся.
— Мы ещё сыграем, — обнадёжил я его. — Как-нибудь потом.
— Потом, так потом, — вздохнул он. — Дочь, ты поела? Закончишь с едой и иди ко мне, не мешай сестре.
Я следом за Люсей вошёл в её комнату.
— Кто-то обещал меня поцеловать, — напомнила она. — Выполняй обещанное, пока отец удерживает Ольгу. Надолго его не хватит.
На этот раз подруге не пришлось меня уламывать.
— Вот так целовалась бы и целовалась! — сказала она, слегка задыхаясь, когда мы оторвались друг от друга. — Мне этого мало!
— Хорошего понемножку, — остановил я Люсю. — Покажи, чем вы занимались на уроках.
— Эту поговорку придумали жадины, — засмеялась она, доставая из портфеля учебники. — Смотри, здесь мы закончили по физике...
Едва мы закончили с уроками, как вошла Ольга.
— А почему вы не целуетесь? — разочарованно спросила она. — Поцелуйтесь, а то расскажу маме!
— Что ты расскажешь? — спросил я.
— Что вы целовались!
— А если поцелуемся, не расскажешь?
— Не расскажу, честное слово!
— Ну раз ты так хочешь... — улыбнулась Люся, потянувшись ко мне. — Учти, только ради тебя! Попробуй потом рассказать родителям, сама же будешь виновата! А я не буду с тобой дружить.
На этот раз она долго не разрывала поцелуй, так, что у меня даже закружилась голова. У Люси, видимо, тоже.
— Счастливая! — с завистью сказала сестра. — Прям как в кино!
— Ладно, — сказала Люся, — ты играй с куклами или займись уроками, а нам нужно поговорить. Как всё прошло?
— Нормально прошло. Сыграл им и спел. Песня, как на заказ, патриотическая, о Белоруссии и слушать приятно. Плохо, что я ещё не довёл голос до нужной кондиции, хотя никогда не спою так, как пели "Песняры". Будет скоро такой популярный ансамбль. Думаю, меня из-за неё пригласят в Минск. Интересно, что эта Василиса обо мне состряпает. Материала она набрала много, даже взяла несколько моих фотографий.
— А фотографии ей зачем? — ревниво спросила Люся. — У меня нет ни одной твоей.
— С ума сошла — к ней ревновать!
— Видела я, как ты прошёлся по ней взглядом! — сказала подруга. — Не хуже Семёныча, только тот ещё облизнулся. Не знаю, сколько ей лет, но на вид не дала бы больше шестнадцати. Только груди торчат, а так девчонка-девчонкой! А тебе из-за занятий спортом можно дать пятнадцать лет! Может, ты не видел, зато я заметила, как она на тебя посмотрела и вздохнула! Небось, будь у вас меньше разница в возрасте...
— При чём здесь это? Запомни, что все мужчины провожают взглядом красивых женщин! В нас это заложено природой. Но когда есть одна-единственная, эти игры в гляделки ничего не значат! Зачем кто-то, если есть ты?
— Хорошо сказал! — подтвердила Ольга, про которую мы забыли.
— Слушай, чудо! — сказал я ей. — Если Люся станет моей невестой, ты ведь тоже будешь родственницей. Скажем, сестрёнкой. Не против?
— Правда? — уточнила она. — Брат — это хорошо! У меня через месяц день рождения!
— Подарок за мной, — пообещал я. — И вообще, если что-то нужно, обращайся. Ладно, играй, а я пойду домой.
Я попрощался с родителями подруги и заторопился домой. Нога уже не болела, и нужно было навёрстывать упущенное.
На следующий день в школе всё было, как обычно, словно вчера никто не приезжал. Но Новиков всё же поговорил со мной, причём с самого утра, когда я переобулся в гардеробе и хотел рвануть к лестнице.
— Притормози, Геннадий! — сказал он, выйдя из учительской. — У меня к тебе разговор.
— По поводу вчерашнего, когда мы с Черзаровой стояли в коридоре? — спросил я. — Если только это, то таких прогулок больше не будет.
Он кивнул и ушёл, а я понёсся по лестнице, подгоняемый звонком.
Через несколько дней я заметил, что одноклассники изменили ко мне отношение. Со мной во всём соглашались, будто я взрослый и авторитетный человек. Класс отдалялся от меня, и я не знал, как это остановить. Когда я спросил об этом Сергея, он сказал:
— Ты вырос и живёшь своими делами. Тебе неинтересно играть в мяч или обсуждать девчонок, поэтому у нас нет ничего общего, кроме учёбы. Твоя известность это только усилила.
У Люси ухудшились отношения с девчонками. Многие из них откровенно завидовали. И дело было не только во мне. Если не хватает смелости что-то сделать или тебе это запретили, а кто-то рядом плюёт на запреты, как ты будешь к нему относиться? Уж точно не дружески. Даже с Леной уже не было прежней дружбы, хоть внешне это было мало заметно. Люся потянулась к моей сестре, которая испытывала к ней симпатию. Она стала задерживаться у нас и то время, когда я занимался делами, проводила с Таней. Прошло четыре дня, и в четверг почтальонша принесла телеграмму, в которой было отпечатано: "четвёртого приеду пробы будь свободен Валентин".
— Четвёртое — это завтра, — озабоченно сказала мама. — Придётся мне утром идти в вашу школу к директору.
— Я сам отпрошусь, — сказал я. — Утром сбегаю, заодно кое с кем повидаюсь. Валентин приедет позже.
Так и сделал. С утра выполнил свои занятия, кроме пробежки, которые были отложены до более тёплого времени, а потом раньше обычного появился в школе. Сначала подёргал ручку директорского кабинета, но она оказалась заперта. Пришлось идти в учительскую и показать телеграмму классной.
— Какие пробы? — не поняла она.
— Я сочинил песню, — объяснил я. — Теперь её хотят прослушать в Минске, а директора пока нет на месте. Давайте я оставлю телеграмму, а вы потом передадите ему. Ирина Михайловна, можно вас попросить?
— Смотря что.
— Я не хочу заходить в класс. Нужно будет объясняться и вообще... А Люся будет волноваться. Вы не передадите ей...
— Ну и ну! — насмешливо сказала она, беря у меня из рук записку. — Вот чего я никогда не делала, так это не передавала таких записок. Ладно, беги. Счастливо съездить.
Валентин приехал без двадцати одиннадцать с тем же шофёром. Времени, по его словам, было мало, поэтому они не стали задерживаться. Маму он отговорил от поездки:
— Зачем вам терять весь день? Да и не везде я смогу быстро вас провести. Придётся оформлять пропуск, а это время. Я взял вашего сына, я его вечером и верну, а обедом мы его накормим.
— Здравствуйте, Сергей Александрович! — поздоровался я с шофёром.
— Привет, Геннадий, — отозвался он. — Расстегни свою куртку, взопреешь.
"Волга", даже первая модель, — это вещь! Минут десять мы добирались до шоссе, а потом Сергей так разогнал машину, что вскоре показались окраины Минска. Я очень редко в него ездил, поэтому совершенно не знал, кроме нескольких приметных мест вроде площади Победы с её высоченным монументом. Я предполагал, что меня не сразу повезут на запись, и оказался прав. В первый раз выслушали в отделе пропаганды ЦК, где работал Валентин. Потом его начальник долго с кем-то созванивался, и меня куда-то повезли.
— Едем в филармонию, — объяснил Валентин. — Постарайся не выпендриваться, там этого не любят.
Выпендриваться пришлось. Слушали меня пять человек, все в возрасте. После прослушивания один из них сказал:
— Свежо и очень неплохо, но сыро, и у молодого человека нет голоса. Могу взять на доработку, а потом найдём исполнителя.
— Мне это не подходит, — сказал я мэтру, посмотревшему на меня с таким удивлением, как будто ему взялся возражать стул в концертном зале. — У меня простые принципы. Я сочиняю песню и исполняю в первый раз, а потом берите её себе, делайте аранжировку и пусть поёт кто хочет. По-моему, это законное право автора. Я и сам знаю, что не Муслим Магомаев, но для первого исполнения подойду.
— Я не выпущу его ни в один концертный зал! — припечатал мэтр.
— Я могу надеяться, что ЦК комсомола проследит за тем, чтобы моя песня не появилась под чужим именем? — спросил я Валентина. — Вы меня отвезёте домой или добираться самостоятельно? Деньги и ученический билет взял, так что домой попаду. Как зовут этого товарища? — Я показал пальцем на взбешенного мэтра. — Мне придётся давать немало интервью, хотелось бы поведать о нём людям. Странное отношение к молодым дарованиям.
