— Виктор Сергеевич! — сказал я. — Извините за то, что перебил. Я не являюсь собственником песен. Конечно, мне хочется спеть их самому или в паре с моей подругой, но буду только рад, если потом их споют другие. К сожалению, могу придумывать только сами мелодии, партитуру не напишу при всем желании.
— Этот недостаток присущ многим молодым авторам, — вступила в разговор женщина. — Я художественный руководитель дворца пионеров. Надеюсь, что вы у нас в гостях не в последний раз. Если потребуется помощь, обращайтесь в любое время.
— Запомните на будущее, молодые люди, — сказал мужчина с брезгливым выражением лица, — что выступать положено в школьной форме.
— Извините, а кем это положено? — ехидно спросил я. — Это ведь самодеятельность? А школьная форма предназначена только для школы. В самодеятельности может принять участие любой. Что вы скажете о сталеваре, если он выйдет на сцену в брезентовой одежде, со шлемом на голове и исполнит арию Фигаро? Я назову его придурком. Так почему этим должны заниматься мы? Для нас выступление — это праздник, а в праздник и одеваются по-праздничному.
Все, кроме этого типа, рассмеялись, а он покраснел как рак и отвёл глаза. Но я успел заметить их выражение. Зря я связался с этим дерьмом, надо было шаркнуть ножкой и сказать, что в следующий раз непременно...
— Зря ты с ним связался! — сказал мне Валентин, когда шли к машине. — Дрянной человек. Работает в министерстве культуры и теперь при случае постарается сделать тебе гадость. Больших возможностей у него нет, но всё равно... Я с вами не поеду. Сейчас Николай подбросит меня домой, а потом отвезёт вас.
До дома Валентина добрались за десять минут, а потом поехали в городок. Шофёр всю дорогу молчал, да и мы не хотели разговаривать о своих делах при постороннем.
— Вы молодцы, — сказал он, когда съехал с шоссе на бетонку. — Хорошо выступили.
— А вы смотрели? — спросил я. — Вас ведь Николаем зовут? А как полностью?
— Николай Иванович, — ответил он. — Смотрел, конечно.
— А где Сергей Александрович? — спросил я.
— Жена у него заболела, так что пока на этой машине я.
Он привёз нас туда же, откуда и забрал, — к моему дому. Мы попрощались и вошли в подъезд.
— Давай пообедаем у нас, а потом я тебя провожу, — предложил я. — Конечно, если тебе не надоели мамины борщи.
— Ладно, — согласилась она. — Твоя мама очень вкусно готовит. Скажи, зачем ты поругался с этим...
— Сглупил, — признался я. — Терпеть не могу таких типов. Ладно, забудь о нём, впредь буду сдержанней.
— Раздевайтесь, мойте руки и за стол, — сказала мама, увидев нас в прихожей. — Хорошо выступили?
— Когда мы выступали плохо? — ответил я. — Глава комиссии сказал, что первое место у нас в кармане. Весной придётся ехать в Москву.
— Правда, что ли? — не поверив мне, спросила мама у вышедшей из ванной Люси. — Он не сочиняет?
— Нам так сказали, — ответила она.
— Завтра уже десятое, — сказала мама, накладывая нам в борщ сметану, — а послезавтра вам идти в школу. Готовы?
— Понедельник — день тяжёлый, — ответил я, — а при таких перерывах в занятиях он будет убийственным. К хорошему привыкаешь быстро.
— Спасибо, Галина Фёдоровна, — поблагодарила Люся. — Изумительный борщ. Я немного соскучилась по школе. Это у него много занятий, а мне было скучновато. Хороших книг мало, а по телевизору была только одна интересная передача, да и та о нас.
— Надо же! — сказала мама. — Верно говорят, что с кем поведёшься, от того и наберёшься. Раньше я не замечала за тобой склонности к шуткам.
— Надо больше заниматься йогой! — наставительно сказал я. — Хочешь, я покажу тебе десятка три асан?
— Показывай Ольге, — отозвалась Люся. — Она готова выполнять весь день всё, что от тебя исходит, а я не собираюсь долго стоять на голове.
— От стояния на голове разглаживаются морщинки.
— Ах ты!
— Перестаньте баловаться! — сказала мама. — Доедайте первое, а я сейчас наложу второе.
— В меня больше ничего не влезет, — отказался я. — Доем борщ — и всё! Не хватало ещё растолстеть. Лучше накладывай Люсе. Можешь отдать ей и мою порцию.
— Я это припомню, — пообещала подруга. — Я тоже наелась, спасибо.
— Теперь целуй! — сказала она, когда ушли в мою комнату. — И за выступление, и за вторую порцию!
— После борща не буду! — отказался я. — У тебя на губах капуста.
— Ах ты! — она толкнула меня на кровать, а когда не удержался и сел, навалилась сверху и прильнула к губам.
Память всколыхнулась, и мои руки сами начали её ласкать...
— Теперь поняла, о чём я говорил? — задыхаясь, сказал я. — Люсенька, нельзя же так, я не железный и слишком многое помню, чтобы...
— Я поняла, — ответила она. — Но как же было хорошо, пока ты не прекратил. Ждать целых четыре года, да я раньше сойду с ума!
— Потому и говорю, что нужно прекращать. До нашей дружбы ты жила спокойно и не сходила с ума. Правильно делают, что запрещают такую любовь. Что хорошего в том, чтобы хотеть и не мочь? Я теперь буду думать только о тебе, разве что поможет медитация.
— Научи меня медитациям, — попросила она. — Раз ты их выполняешь, значит, они для чего-то нужны.
Глава 12
Последний день каникул я полностью провёл с Люсей. Мы сидели в моей комнате, потом гуляли и снова уединялись у меня. Я впервые подробно рассказывал ей о своей жизни, о мире будущего и отвечал на вопросы. По моей просьбе она захватила трико и показала, что и как выполняет. Поправив ошибки, я позанимался сам. Люся сидела на кровати, а когда я закончил с асанами, начала щупать мои мышцы.
— Прекрати немедленно, не то получишь по рукам! — сказал я. — Больше я вместе с тобой не занимаюсь йогой.
— Я не думала, что у тебя такие мышцы. Ну потрогала, что в этом плохого?
— Вот я потрогаю тебя в разных местах, тогда узнаешь. Эй, это шутка, не буду я тебя трогать!
— Но хоть поцеловать?
— Ты и так меня завела, не хватает только поцелуев!
— Как завела? — не поняла она.
— Так говорят, когда ласками вызывают возбуждение, — объяснил я. — Все, оставили эту тему. Давай ты посидишь и подумаешь о своём поведении, а я немного попишу и пойду тебя провожать.
Люся принесла с кухни табуретку, села рядом со мной и смотрела, подперев подбородок ладонью, как я заполняю страницу за страницей. Когда закончил и отложил тетрадь, подруга придвинулась ближе и прижалась головой к моей груди. Я обнял её и уткнулся лицом в волосы.
— Пусть нам многого нельзя, — сказала она, — но я счастлива. Единственное, что тревожит, это опасность для тебя, когда пустишь в ход свои тетрадки.
— Этого не избежать, — ответил я. — Постараюсь быть осторожней, но многое будет зависеть не от меня. Я не только хочу прожить с тобой жизнь, вырастить детей и нянчить внуков, но чтобы и у них была такая возможность. Знаешь, как было горько сознавать, что мои внуки вряд ли доживут до старости? Или их дети. Человек должен умирать, давая место другим, а человечество должно жить. Давай я тебя провожу, а то родители будут недовольны. Как ушла утром, так дома и не появлялась. А завтра будь готова испытать то, что я испытал после публикации статьи в "Комсомолке".
Я ошибся — и слава богу! Почти все одноклассники, живущие в городках, смотрели на каникулах наше выступление и встретили нас с восторгом. Куда девалось былое отчуждение! Меня от избытка чувств несколько раз стукнули по плечу. А во вторник в школу на "Запорожце" приехал кто-то из отдела культуры Минского облисполкома и привёз наши дипломы лауреатов республиканского смотра самодеятельных искусств. Как и говорил Тикоцкий, мы получили первое место, причём за "Качели".
— У меня нет слов! — сказала Ирина, передавая нам бумаги. — Теперь вы через два месяца поедете в Москву вместе с теми, кто занял второе и третье места.
— Да, нам говорили, Ирина Михайловна, — сказал я. — Постараемся победить и там.
К концу недели ажиотаж вокруг нас потихоньку сошёл на нет, а в воскресенье наше исполнение "Погони" передали и по местному, и по центральному телевидению. За весь январь я никого не заинтересовал, а в начале февраля обо мне опять заговорили: в продажу вышел сборник. По договору с издательством мне полагался один экземпляр, но я договорился через Валентина, что за мой счёт их оставят десяток. Рассчитываться и забирать книги уехал с мамой, предварительно отпросившись в школе. Деньги, естественно, отдал родителям, пять экземпляров книг передал в школьную библиотеку, а остальные оставил себе с целью раздать родственникам. Одну книжку, как и обещал, принёс в класс. К концу января я полностью закончил свои записи и стал думать о том, как подкатиться к Машерову. Через месяц с небольшим нынешний первый секретарь Мазуров уедет в Москву и его место займёт Пётр Миронович. Хоть он отличался простотой в общении, подобраться после повышения будет намного трудней. Я был повязан по рукам и ногам своим возрастом и школой, а родителей мог использовать только втёмную. Для начала нужно было анонимно передать письмо, составив его так, чтобы оно не очутилось в мусорном ведре. В нём же хотел описать два стихийных бедствия, которые должны были произойти в самое ближайшее время. Безусловно, о них будут говорить по телевидению и напишут в газетах. Одно из них — это торнадо, опустошившие Средний Запад США. Одиннадцатого апреля тридцать семь торнадо нанесли огромный ущерб, убив почти три сотни человек и ранив больше пяти тысяч. Другое — это землетрясение в Чили. Двадцать восьмого марта в половине пятого вечера землетрясение в семь баллов уничтожило четыре сотни человек. По шестьдесят пятому году у меня больше ничего не было, кроме ураганных ветров в Пакистане. Но ветра были ближе к лету и длились долго. Такой ветер с мутным прогнозом на май-июнь можно предсказать даже случайно, а попробуйте предсказать землетрясение с точностью до нескольких минут и с число жертв! Для передачи нужно было знать домашний адрес Петра Мироновича и иметь возможность смотаться в Минск. Я мог, ни во что не посвящая родителей, рискнуть и съездить в Минск в воскресенье. Только куда ехать? Письмо было написано и лежало за ковром. Помощь явилась в лице Валентина. В среду десятого почтальонша принесла от него телеграмму следующего содержания: "буду одиннадцатого утро заберу". Куда и для чего заберут, не сообщалось. Я позвонил Люсе, чтобы она завтра принарядилась и шла не в школу, а к нам, а сам утром, до начала уроков, сбегал в учительскую.
— Ладно, поезжайте, — сказала Ирина, забирая у меня телеграмму. — Директор заболел, а завучу я скажу.
Валентин приехал в одиннадцатом часу. Шофёром у него опять был Николай.
— Готовы? — осмотрел он нас. — Ну если да, то садитесь в машину. Ты собирался подготовить новую песню. Закончил работу?
— Вообще-то, да, — ответил я, — но до смотра ещё месяц. Может, ещё что-то подправлю. Для чего мы вам нужны?
— Вы нужны не мне, — объяснил он. — Вас попросили доставить ребята из отдела культуры. Смотр организуют они, филармония только помогает. Смотр намечен на первую декаду марта, а сегодня должны утвердить репертуар, с которым вы поедете в Москву, потому я тебя и спрашивал о песне. О чём она?
— О тех, кто по призыву партии строил в Сибири электростанции и возводил города. Называется "Прощание с Братском".
Пахмутова написала эту песню в шестьдесят восьмом году. Я знал, что для большинства её песен не использовались уже готовые стихи. Ей их писали Гребенников или Добронравов, а "Братск" — это их совместная работа. Поэтому в выборе этой песни почти не было риска.
— Серьёзная тема, — сказал Валентин, пытливо посмотрев на меня, — и очень необычная для твоего возраста. Чем вызван такой выбор?
— Если бы я жил только своим опытом, мы с вами не ехали бы в этой машине, — ответил я. — А книги для чего? Сколько я пересмотрел газет и журналов! И потом остальные наши песни уже слышали, а необычность темы может сильно помочь.
Когда подбирали песню, Люся сказала почти то же самое.
— Это недетская песня. Помнишь, что тебе сказала Лена после пения в классе? Здесь то же самое. И напишут её, по твоим словам, в шестьдесят восьмом. Стоит ли рисковать, может, лучше взять песню из далёкого будущего?
— Хороших песен и в будущем не хватало, — возразил я. — Три четверти из них о любви. Кто нам разрешит их петь? А за некоторые можно испортишь жизнь себе и близким. Например, есть очень красивая песня о белых казаках. Называется "Конь вороной". Музыку я к ней не подбирал и не собираюсь, а так спеть могу. Над Доном снег кружится словно пух, снежинки крупные ложатся в воду. Нам надо выбирать одно из двух, жизнь или смерть, позор или свободу...
— Песня красивая, — сказала она, — и спел ты очень душевно. Но как можно петь о белых? У них же руки по локоть в крови!
— Гражданские войны всегда кровавые. И побеждают в них не те, кто прав, а правыми становятся победители. Проигравшие теряют все: имущество, Родину, многие — жизни, и в истории о них трудно найти доброе слово. В нашей много тёмных пятен, о которых большинство просто не знает. Руки в крови? А у наших? Знаешь, что творили отряды ВЧК? А в Крыму, когда его взяли? Не хочу об этом говорить. А белые... Нам ведь говорили, что они сражались за фабрики и земли.
— А разве не так?
— Кто-то сражался, но таких было мало. Те успели перевести деньги и бежать. А большинство белых дралось не за барахло, а за свой мир, который разрушали у них на глазах. Ты права, мне их жалко. Ладно, бог с ней, с историей. В той жизни я видел съёмку при исполнении "Прощания с Братском". В глазах многих пожилых людей стояли слёзы. Песня из нынешнего времени, и это должны оценить.
На трассе было мало машин, и Николай ехал на предельной скорости, обходя редкие грузовики. Я задумался и не заметил, что мы едем уже по городским улицам. Наконец машина подъехала к знакомому зданию ЦК комсомола и остановилась.
— Выходим, — сказал Валентин, открывая дверцу.
— А у вас есть пианино? — спросил я, помогая выйти Люсе.
— В отделе культуры всё есть. Идите за мной.
— Валентин Петрович! — решившись, спросил я. — Вы знаете, где живёт Машеров?
— Какой именно?
— Пётр Миронович.
— А для чего он тебе? — повернулся Валентин. — Это очень занятый человек.
— Есть мысль написать повесть о его партизанской деятельности, — не моргнув глазом, соврал я. — Не всё же писать фантастику. А он мог бы кое-что рассказать и разрешить допуск к архивам. Там и секретного уже ничего нет, а они по-прежнему закрыты.
— Я не знаю точного адреса, только дом.
— Я написал письмо. Давайте после смотра съездим к его дому и бросим в почтовый ящик? А дальше пускай он сам решает, помогать мне или нет.
— Так можно, — согласился Валентин. — Этот дом в десяти минутах езды. Если хочешь, могу передать твоё письмо через секретариат ЦК. Я бываю у них два раза в неделю.
— Нет, так не хочу. В секретариате наверняка просматривают и сортируют письма, а там есть очень личное.
— Ну как знаешь, — он подошёл к гардеробу и снял пальто. — Что стоите? Быстро раздевайтесь. У меня много и своей работы.
