— А мама тебя ругала, — сообщила она мне. — Я тоже из-за тебя переволновалась.
— А из-за сестры? — спросил я.
— А что с ней сделается!
— Оля, не встревай в разговор взрослых! — рассердилась Надежда. — Марш в свою комнату! Ну, жених, кто был этот мужчина?
— Нам он представился как Васильев, — ответил я. — Судя по замашкам, офицер КГБ, хотя я могу ошибаться. Хамы встречаются не только у них.
Семью Люси я занёс в число родственников, поэтому не собирался им врать.
— И какие дела у вас могут быть с такой организацией, как Госбезопасность? — спросил Иван Алексеевич.
— Никаких. Им приказали нас привезти, ну они и выполнили, как привыкли.
— Кто же этот человек, который отдаёт такие приказания?
— Иван Алексеевич, — сказал я, — у меня были кое-какие дела с Машеровым, а Люсю привезли, чтобы я был сговорчивей. Вам не надо во всё это вникать, поверьте, что я не делал ничего плохого.
— Папа, что вы хотите от Гены? — вступилась за меня Люся. — Он оказал услугу стране и помог Машерову. Вам нельзя об этом знать!
— А тебе можно? — переключилась на дочь Надежда.
— Когда они разговаривали, меня выпроводили на кухню пить чай.
— Ну нельзя, так нельзя, — покладисто согласился Иван Алексеевич. — Надя, прекрати. Вы хотите есть?
— Мы пообедали у Гены.
— Пойду, — сказал я. — Мне ещё объясняться с родителями. Завтра созвонимся.
Дома были те же вопросы.
— Объясни, что всё это значит! — заявила мама. — У меня чуть не случился инфаркт! Может, хватит секретов?
— Мама, — сказал я, обнимая её за плечи. — Тебе нужны государственные тайны? Так это нужно давать подписку о неразглашении, а потом не выпустят за границу.
— При чём здесь заграница? — растерялась мама. — Какие тайны?
— Я не сделал ничего плохого, только помог. Меня не поняли и начали разбираться. Сейчас ко мне нет вопросов. Жаль, что так получилось, но я не могу отвечать за чужое хамство. Я же тебе сказал, что не нужно волноваться.
— Мало ли что ты сказал! А Люсю зачем возили?
— На всякий случай, чтобы я не сильно выпендривался. Я прошу, чтобы ты не говорила об этом со своими подругами. Тётя Нина точно всем разнесёт.
— Я не дура, — обиделась мама, — и не болтушка.
— Извини, сказал на всякий случай. Я обещал вам рассказать и расскажу, но не сейчас, а лет через пять. У вас будет больше веры моим словам.
— Я сейчас готов поверить во всё, — сказал отец. — Даже в то, что в тебя кто-то вселился, слишком уж ты изменился.
Мне надоело таиться от родителей и очень хотелось обо всём рассказать, тем более что они уже могли поверить, но не было уверенности в том, что всё закончилось. Как только Машеров оценит записи, меня не оставят в покое. Я сам ему говорил, что знаю больше того, что записано в тетрадях, да это должно быть понятно и без моих слов. Поэтому придётся давать консультации. Я не оставил бы такого человека без присмотра, даже если бы был в нём уверен. Никто не застрахован от случайностей, поэтому какую-то охрану ему обеспечил бы.
— Папа, поверь, что я твой сын и никто другой в меня не вселялся, — обратился я к отцу. — Я хоть сейчас всё рассказал бы, но потом у вас могут быть неприятности, а я этого не хочу.
— Но всё закончилось? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответил я. — Могут обратиться за помощью, но хамства уже не должно быть.
— Можешь хоть сказать, с кем у тебя дела?
— С Первым секретарем ЦК Машеровым. А теперь я хочу отдохнуть.
Я действительно сильно устал. Я вёл себя нагло и вызывающе не только из-за злости и обиды, был ещё страх. Слишком велики были ставки, и слишком много власти в руках этих людей. И в дальнейшем нельзя было с лёгкостью поменять поведение и выполнять всё, что скажут, поэтому опять придётся с ними играть и что-то требовать для себя. Очень многие считают глупостью готовность помочь по первому требованию и ничего за это не получить. Ладно, остались два дня каникул, а потом последняя четверть. В связи с тем, что отпала надобность в писанине, у меня освободилось много времени, и его нужно было чем-то занять. И спортом уже занимался меньше, только чтобы поддерживать форму. Если привлекут к работе, нужно попросить, чтобы натаскали на бой, а ближе к лету поговорить об отпуске. Я не хотел расставаться с Люсей даже на месяц, вот пусть и устроят нам отдых в одном из санаториев на море. Им это нетрудно, а родители съездят к родственникам сами или с сестрой. И нужно подумать о том, где жить. Я не хотел переселяться на юг, вполне устроит квартира в Минске.
Утром я сделал свои упражнения, принял душ, позавтракал и позвонил Люсе. Трубку взяла Надежда.
— Приходи, — сказала она, услышав мой голос. — Дочь тебя ждёт.
Выйдя на улицу, я столкнулся с изнывающим от скуки Игорем.
— Привет, — обрадовался он. — Ты вчера опять куда-то ездил?
— Здравствуй, — отозвался я. — Пришлось, понимаешь, помогать правительству. Ни фига сами не в состоянии сделать.
— Ври больше! — сказал он. — Самое дурное время. Всё тает, и на улице нечего делать, а по телевизору показывают туфту. И в кинотеатр привезли какого-то "Зайчика".
— Неплохая кинокомедия, — сказал я. — Надо будет сходить на неё с Люсей.
— А как у тебя с ней? — с интересом спросил он.
— Отдают в жёны, правда, ждать четыре года.
— Повезло тебе с ней. Вы хоть целовались?
— Ты что? — ответил я, отшатнувшись в притворном испуге. — Мы обещали, что не будет никаких глупостей! Ладно, счастливо скучать, а я побежал.
Люся встретила меня возле подъезда.
— Пойдём погуляем, — сказала она, беря меня за руку. — Не хочу сидеть дома. И не поговоришь толком из-за Оли, и погода просто замечательная!
— Я только "за". Мы и так зимой мало гуляли. Предлагаю сходить в кино. Я видел его два раза, но с тобой схожу. Не шедевр, но посмеёшься.
— С удовольствием схожу.
— Сейчас видел Игоря. Завидует, что ты выбрала меня, а не его. Счастливый ты, говорит, что у тебя такая невеста!
— Когда ещё буду невестой! — вздохнула она, оглянулась и прижалась ко мне. — Нам с тобой теперь многие завидуют, и не только одноклассники. Ты не замечаешь, как на тебя смотрят девчонки из старших классов. Ленка, кстати, тоже стала посматривать. Узнаю — выцарапаю глаза!
— Ревность — паршивое чувство, — сказал я своей любви. — Никогда не дам тебе для неё повода. Всё прошлое пусть в прошлом и остаётся, а у нас с тобой впереди сто лет жизни. Проживём их в любви и умрём в один день. Ну вот, а плакать-то зачем?
Глава 14
— Совпадает? — спросил полковник милиции Илья Денисович Юркович.
— Триста девяносто восемь, — ответил Машеров. — Это он опять округлил или ещё не всех нашли?
— Два человека — это ерунда, — сказал Юркович. — Могла округлить пресса.
— А что у нас по группе Сенцова?
— Все люди, упомянутые в записях за последние десять лет, реально существуют. Дальше проследить трудно. Записи логически увязаны, явных ляпов не обнаружили. Если всё так и будет, это золотое дно. Остаётся решить, как лучше использовать.
— А что по Академии наук?
— Купревич подобрал в группу три десятка человек. За них он ручается. Фотокопии части первой тетради отданы на изучение. Работают в институте физики твёрдого тела и полупроводников. Работы только начаты, поэтому о результатах говорить рано. Что думаешь делать с мальчишкой?
— Какой он мальчишка! — усмехнулся Машеров. — Старше нас с тобой.
— Я сужу по поведению. Обидчив не в меру и склонен к крайностям: выложил всё, не потребовав ничего взамен, привязан к этой девчонке... Может, он и прожил восемьдесят лет, но я почувствовал возраст только по разговору.
— Я думаю, он ещё потребует, — сказал Машеров. — Тетради — это выписки самого важного, а сколько всего мог запомнить этот человек? Одни рекомендации чего стоят. Полторы сотни человек на ликвидацию! А ты говоришь мальчишка!
— Я тоже многих ликвидировал бы, если о них написана правда. Только кто позволит их тронуть?
— Судя по записям, Андропов тронет.
— Судя по записям, он и тебя тронет. А из этих он вычистит только часть, да и то лет через пятнадцать. Надо всё-таки перетянуть на свою сторону кое-кого из его ребят. Без работы с комитетом будет очень сложно, а у меня в нём по партизанским делам много друзей, правда не в минском КГБ. Но будет нетрудно устроить им перевод.
— С мальчишкой нужно мириться, — сказал Машеров. — Твой ляп, ты и займись. Я думаю, что он намеренно пошёл на обострение. Теперь начнёт выпендриваться и что-то требовать. Не вздумай на него давить. Все требования в разумных пределах нужно удовлетворить.
— А разумность его требований определять мне?
— Если не сможешь ты, это сделаю я. Что у нас по апрелю, кроме этих торнадо?
— Новое правительство в Йемене, демонстрация в Ереване, переворот в Доминиканской республике и вторжение в неё США. Ещё написано, что День Победы объявлен выходным.
— Когда будет последнее?
— Двадцать шестого числа.
— А торнадо уже завтра. В новости, наверное, попадёт с опозданием, как и землетрясение. Он прав: такие вещи невозможно предсказать. Если появятся эти торнадо, другие проверки будут не нужны. Тогда продолжишь набирать группу. Этих нужно посвящать во всё. Членам группы придётся выполнять деликатные дела, и в случае неудачи мы их не прикроем, поэтому идти на это должны сознательно.
Они приехали ко мне тринадцатого. Сам полковник остался в машине, а к нам в квартиру позвонил Семён. Я недавно пришёл со школы, пообедал и включил телевизор, когда раздался звонок. Мама ушла к кому-то из соседей, остальных тоже не было дома, поэтому открывать пошёл я.
— Привет, — сказал он, когда я распахнул дверь. — С тобой хотят поговорить.
— Ехать в Минск на ночь глядя?
— Ехать не надо, полковник в машине. Сядешь, я её отгоню, и вы поговорите, а потом тебя вернём.
— Заходите, — пригласил я. — Сейчас переоденусь, тогда пойдём.
Через несколько минут мы подошли к стоявшей на бетонке машине. Семён съехал к сараям, развернул машину и поехал к выезду из городка.
— Здравствуйте, — поздоровался я с Седым. — Ну как торнадо?
— Хочешь сказать, что не слушал новости? — усмехнулся он.
— Слушал, теперь слушаю вас. Что вам от меня нужно?
— Постоянные консультации.
— И как вы это представляете? Я буду, как челнок, мотаться из городка в Минск и обратно?
— Твоему отцу можно устроить перевод в Минск.
— Через управление кадрами? — спросил я.
— А тебе не всё равно? В округе есть такое полезное управление, как политическое. Когда демобилизуют твоего отца?
— Через девять месяцев.
— Если будет желание, может продолжить служить, нет — уйдёт на гражданку. Квартира останется за вами.
— Переведёте двух майоров, — сказал я. — Квартирный вопрос после демобилизации должен быть решён у обоих. Летом у родителей отпуск, но я хочу поехать куда-нибудь на море с Людмилой. На побережье много ведомственных домов отдыха, а вам будет только спокойнее. Я думаю, что для вас не составит труда научить меня мордобою. И ещё одно. Благодаря моему писательству, денег у нас достаточно, а скоро будет больше. Я хочу приодеть свою девушку, но есть сложности. Если заявлюсь к ним со шмотками, её мать может выбросить их в окно. Кроме того, хотелось бы выбрать что-нибудь получше. Поможете?
— Помогу. Не хочешь сдать школу экстерном?
— Пока нет. И нет большой необходимости, и из-за того, что я и так достаточно выделился.
— И из-за Люси?
— И из-за неё, — согласился я. — У нас всё очень серьёзно.
— Рано у вас это, — вздохнул он.
— Каждый из наших родителей уже высказался на эту тему именно вашими словами и со вздохом. У вас ко мне всё?
— Добавлю, что ты должен согласовывать с нами свои поездки.
— Это понятно, — сказал я. — До свидания. Не нужно ехать к домам, я прекрасно дойду пешком.
Вечером я рассказал родителям о состоявшемся разговоре.
— Нам надо остаться, — сказал я расстроенной маме, — иначе на юг вы уедете без меня. И потом зря ты туда рвёшься. Квартиру дадут только через полтора года, и всё это время придётся жить со стариками. Нормально проживём два месяца, а потом начнутся ссоры и скандалы. Тебе это нужно? Вокруг степь, постоянные ветра и пыль. Только и того что Дон, который скоро загадят. А ловить рыбу можно и в Минском море. Новыми друзьями вы не обзаведётесь, а теперешние получат квартиры в Минске.
— А ты откуда знаешь? — оторопела мама.
— Знаю, — ответил я, решив всё им рассказать. — Папа угадал, когда сказал, что в меня кто-то вселился, только этот "кто-то" — это я сам в возрасте восьмидесяти лет.
Я подробно рассказал о событиях последнего дня моей жизни в тридцатом году.
— Сразу после "заселения" был восьмидесятилетним стариком, но потом сознание ребёнка начало менять моё, поэтому сейчас я нечто среднее из нас двоих. Память осталась, но чувствую себя лет на двадцать. Я помню всё, что случилось за время той жизни, поэтому представляю для Машерова большую ценность. Именно это я писал в своих тетрадках, а повести были только прикрытием.
— Так они не твои! — дошло до отца.
— И повести, и песни. Мне нужно было приобрести известность. Если бы не пение, я не попал бы в квартиру Машерова.
— И Москва была нужна для этого? — спросил отец.
— Да, папа, только это был плохой вариант. Извините, но я не буду говорить о своих делах, а Тане лучше вообще ни о чём не знать.
— Люся знает? — спросила мама, которая на удивление быстро поверила рассказанному.
— Знает.
— И когда мы умрём? — спросил отец.
— Лучше вам этого не знать, — ответил я. — Вы оба проживёте долго и умрёте из-за того, что медики неправильно поставят диагноз. У тебя не сразу распознают язву двенадцатиперстной кишки, а маму будут лечить от кисты, вместо герпеса. Зная это, я могу сказать, что вы добавите к своему немалому возрасту ещё лет по пять.
— А Таня? — спросила мама.
— Я переживу её на несколько лет. Ей можно со временем кое-что подсказать, но боюсь, что толку от моих советов будет мало. Она всегда жила своим умом и не слушала вас, с какой стати послушает меня?
— И как нам теперь к тебе относиться? — спросил отец.
— Это решайте сами. Я был и остаюсь вашим сыном. Больше доверяйте, а в остальном я не советую что-то менять.
— А как же теперь твои книги? — спросила мама.
— Пока больше не будет ни книг, ни песен, — ответил я. — Не из-за того, что кто-то против. Мне сейчас лучше не выделяться. Получим деньги за вторую книгу, и я разорву договор с издательством. А песни будем петь вам. Когда Машеров утвердится в Москве, тогда посмотрим. Если из-за изменения будущего не напишут какую-нибудь хорошую книгу или песню, это сделаю я, и не обязательно от себя.
— Будешь что-нибудь говорить родителям Люси? — поинтересовался отец.
— Что-нибудь буду, — ответил я, — а правду боюсь. Даже если поверят, вряд ли обрадуются тому, что их дочь связалась со стариком. Позже, когда мы с ней будем вместе и они лучше меня узнают, воспримут это совсем по-другому.
