— Хорошо, ребёнок — это одна из причин, — передёрнув плечами, сказала Люся. — Есть другие?
— Я обещал родителям, своим, и твоим. Их тоже пугает не твоя радость, а её последствия.
— Глупо это, — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Родители хотят мне только добра, а кому, как не мне самой, знать, что для меня лучше?
— Мало быть умной, — сказал я. — И школьная программа — это не всё, что нужно знать человеку, а собственного жизненного опыта у тебя с гулькин нос. Все подростки мнят себя взрослыми, и слушают родителей через раз. Сколько потом льётся слёз! Люсь, прекрати ёрзать и слезай с коленей, мне уже пора идти. Твои родители, наверное, из-за меня до сих пор не ложатся спать. До завтра.
— И чего вы хотите? — спросил Юркович одного из сидевших в его кабинете мужчин.
— По-моему, в бумагах написано достаточно ясно, — раздражённо ответил его собеседник.
— Ваше начальство не имеет никаких прав на управление режимным республиканским объектом, так что ваши претензии безосновательны. Если начнёте настаивать, вообще не попадёте на объект.
— Вы соображаете, что и кому говорите? — вмешался второй мужчина.
— Соображаю не хуже вас, товарищ майор, — ответил Илья Денисович. — Этот объект — целиком наша инициатива, у него есть своё руководство, утверждённое правительством республики. Обращаясь к вам, мы лишь хотели помочь и поделиться информацией. Хотите принять участие в исследованиях? Пожалуйста! Вы явились сюда без согласования в очень представительном составе, да ещё с претензией на руководство. И куда мне вас девать? У меня в общежитии всего десять свободных мест, а вас больше двадцати и только пять учёных, а остальные — офицеры комитета. Дозвольте спросить, на кой ляд вы там нужны в таком количестве?
— Потише на поворотах, полковник! — сказал первый из собеседников. — Вы обязаны оказывать нам содействие, а вместо этого...
— Я обязан оказывать содействие, а не подчиняться. У меня свое министерство и инструкция, утверждённая правительством Белоруссии. Обращайтесь к Шумилину или к своему Петрову. Но я уверен, что они не отдадут вам объект без санкции Киселёва, а он не сможет это сделать без Машерова. Вам надо было добиться в союзном правительстве переподчинения объекта, а уже потом выдвигать свои требования. Не скажете, для чего эта возня? На объекте работает большой коллектив учёных, дело налажено и прекрасно выполняется. К чему новые люди? Скажу по секрету, что дед Масей, скорее всего, пошлёт вас на... Далеко пошлёт. У него вздорный характер, и работать он согласился только из-за того, что мы с ним старые друзья по партизанскому отряду, да ещё обещали многое сделать для деревни. Всё это уже сделано, и он прекрасно понимает, что назад мы асфальт не заберём. Стоит вам убрать меня, и вся ваша работа накроется. Дед уже в летах и не такой здоровый, каким кажется. Если на него надавите, можете потерять вообще всё. Поэтому единственное, что я могу вам предложить, это отвезти на объект и включить в работу. Только вас слишком много. Десять человек, включая пять учёных, мы поселим в общежитии, ещё человек пять попробую расселить среди местных, а остальных, извините, везти некуда! Можете посовещаться, а потом скажете своё решение. Советую сейчас сходить в нашу столовую, а после обеда поговорим ещё раз.
— Дед, ты чего выкобениваешься? — спросил Масея Дмитрий. — Приехали большие люди из Москвы, а ты их прилюдно материшь! Совсем из ума выжил?
— Как ты разговариваешь с дедом! — разозлился Масей. — Раз послал, значит, было за что! Я знаю, что вы обо мне говорите, но я не лаю на людей без причины!
— И какая причина?
— То, что ты, Митя, давал подписку, не значит, что должен всё знать. Для этого у тебя мало звёздочек на погонах! Скажи лучше, почему Арина не прислала сметаны.
— Вареники она варила. У меня остановились два товарища...
— Дальше можешь не продолжать, — хмуро сказал Масей. — И сметану сожрали. Знал бы, ещё не так послал бы! Сходи к соседям или пошли жену, пусть немного возьмёт. И вареников передайте! С чем она их делала?
— С творогом.
— Тем более! Небось, была бы жива твоя мать, вы кормили бы сначала нас, а потом уже всяких приезжих выблядков!
— Дед, тебе же готовит домработница!
— Да разве она сделает вареники? Или ты хочешь, чтобы я ел городскую сметану? Совсем никакого уважения! И это после того, что я для вас сделал!
На следующее утро я спросил Сергея, не спит ли отец.
— Да нет, уже поднялся, — ответил друг. — А что?
— Загляни в квартиру и предупреди, что он мне нужен. Потом идите в школу, я догоню.
— Здравствуй, — ответил на моё приветствие Пётр Сергеевич. — Срочное дело?
— Даже не знаю, — замялся я. — Не хотел к вам обращаться...
— Но обратился, — сказал он. — Быстро говори, что нужно, и беги в школу, а то опоздаешь.
— Я отдал в редакцию "Молодой Гвардии" рукопись книги. Называется "Волкодав". Ничего такого, чего нельзя было бы напечатать, в ней нет, но она не совсем обычная. С редакцией текст согласовал, а вот цензура, похоже, не хочет пропускать. Не мог бы Пётр Миронович...
— Я понял, — прервал он. — Беги, я думаю, что мы решим твою проблему меньшими силами.
В тот же вечер Сергей передал мне первый рисунок.
— Кнесенка Елень получилась просто блеск! — сказал я. — И всё остальное очень хорошо, кроме Волкодава. Вместо каторжника у тебя вышел участковый инспектор. Сядь на кровать, я попробую сделать набросок.
Я испортил два листа, и лишь на третьем получилось что-то похожее на то лицо, которое когда-то красовалось на обложках моих книг.
— Вот смотри, — показал я эскиз другу. — Попробуй довести этот рисунок до ума, а я съезжу в редакцию и покажу. Если они ни с кем не договорились, заключат договор с тобой.
Утром он отдал прекрасно выполненный рисунок.
— Не знаю, какой из тебя получится следователь, а художник вышел бы замечательный! — похвалил я работу. — Сегодня же смотаюсь в редакцию.
Смотаться не получилось. Среда была четвёртым мая, и нас срочно вызвали на просмотр номеров в Дом офицеров. Мы подготовили две песни. Помимо песни "На всю оставшуюся жизнь", которую руководство Дома офицеров уже слышало, была "Баллада о матери". Когда я проиграл её в первый раз, а Люся спела, наши музыканты были ошеломлены, а в глазах Виктора Калачова стояли слёзы. Точнее, они не стояли, а стекали по щекам. За прошедшие дни они успели подобрать музыку, и мы провели три репетиции. Теперь надо было петь перед комиссией. Сначала мы спели первую песню, а потом я отошёл в сторону, и зазвучала вторая.
— Дома всё ей чудилось кино, всё ждала вот-вот сейчас в окно посреди тревожной тишины постучится сын её с войны.
Люся допела и провела рукой по глазам. Она уже не ревела, как при моём первом исполнении, и горло больше не перехватывало, но слёзы на глазах выступали. Закончилась песня, но члены комиссии молчали.
— Чья это песня? — спросил председатель.
— Его, — ответил Олег Астахов, показывая на меня рукой.
— Спасибо! — сказал он мне. — Спасибо всем. Оба номера приняты.
На следующий день я после уроков пробежался до остановки троллейбуса и поехал в редакцию. К редактору попал в конце рабочего дня.
— Хорошо, что приехал, — сказал Валентин Петрович. — Я хотел завтра позвонить, чтобы обрадовать. После праздника отдаём твою книгу в набор.
— Посмотрите на это, — сказал я, расстегнул портфель и достал рисунок Сергея. — Подойдёт для иллюстрации?
— Талантливо! — оценил он. — И образ хорошо подобран. Чья это работа?
— Мой друг, — ответил я. — Живём рядом и учимся в одном классе. Если подойдёт, он может сделать десятка полтора рисунков, а вы выберете лучшие.
— Пусть работает, — решил редактор. — Только без обид, если что-то отбракуем. И учти, что тираж будет небольшой. Выпустим сто тысяч экземпляров и посмотрим на реакцию. Книга всё-таки необычная. Если всё пойдёт нормально, потом можно допечатать.
Когда вернулся, не стал заходить к Деменковым, позвонил Сергею по телефону и сообщил о договорённости. А на следующий день в школе ждал сюрприз. Валерке дома случайно попалась старая "Комсомольская правда" со статьей Лисы и моей фотографией. Естественно, что он всем об этом раззвонил и притащил газету в класс.
— Человеку будущего ура! — заорал он, как только мы вошли в класс.
— Ура! — нестройно поддержали его остальные.
— Что вы орёте как оглашенные? — поморщилась вошедшая следом за нами классная. — Почему не на местах? Не слышали звонка?
— Ольга Владимировна! — сказал Валерка. — Смотрите, что я откопал!
— Я когда-то читала эту статью, — сказала она, взяв в руки газету. — Только прошло больше года, и я не связала её с тобой.
— И не нужно, — сказал я. — Там описан не я, а пример для подражания.
— А тебе не нужно подражать, — сказала она, сворачивая газету. — Учишься на пятёрки, английский знаешь не хуже вашего учителя, пишешь книги и музыку, поёшь, а теперь выясняется, что ещё и скромник каких поискать. Точно человек будущего. Так, закончили разговоры, все работаем!
На большой перемене ко мне подошёл секретарь комсомольской организации школы.
— Что же ты молчал? — спросил он. — Актив...
— Ни слова больше, Валентин, — ответил я. — Не имею я возможности этим заниматься. От меня отстали даже ребята из ЦК комсомола, а та статья была их работой. На написание книг и песен нужно время, у меня его вечно не хватает, так что вы уж как-нибудь сами.
Он ещё раз попытался меня уговорить, но я отказался наотрез. Для полного счастья мне не хватало только комсомольской работы. Пятницу я перетерпел, а в субботу о старой публикации все дружно забыли.
День Победы встречали у нас. Этот праздник в нашей семье считался самым главным, поэтому и готовились к нему основательно. Ольга позавтракала и убежала к подружке, Сергей праздновал с отцом, поэтому семь человек уместились за одним столом. Как всегда, включили телевизор и принялись есть. Родители произнесли несколько тостов, употребив на четверых полбутылки водки, Таня выпила чуточку вина, а мы обошлись лимонадом.
— Хорошо, что этот праздник наконец-то сделали выходным, — сказала моя мама. — Только с прошлого года нормально отмечаем.
— Может, сходим на площадь Победы? — предложила Надежда. — Погода хорошая.
— Конечно, сходите! — сказала Люся. — Смотрите, весь монумент завален цветами! Только мы с вами не пойдём, нужно готовиться к вечернему выступлению. Мы подготовили ещё одну песню, о которой вы не знаете. Это сюрприз, поэтому вы будете мешать.
— Репетируйте, артисты, — сказал Иван Алексеевич. — Надя, пойдём собираться. Таня, ты с нами?
— Иду, но не с вами, — ответила сестра. — Не будем убирать со стола?
— Пусть всё стоит, — сказала мама. — Придём и ещё посидим. Я только быстро помою тарелки. Выходите на улицу и подождите, мы долго не задержимся.
Минут через пятнадцать все ушли, и мы остались одни.
— Не скажешь, почему мы не пошли вместе со всеми? — спросил я. — Ты так убедительно врала насчёт репетиции...
— Я хочу побыть с тобой, — опустив глаза, сказала Люся. — Сколько можно терпеть!
— А меня решила поставить перед фактом? Мы же с тобой уже обо всём говорили.
— А с тобой только так и нужно, — сказала она, подходя ко мне вплотную. — Слишком ты у меня рассудительный!
Не знаю, чем всё кончилось бы, но очень вовремя пришёл Сергей, который принёс второй рисунок. Я сделал несколько замечаний и исправил ошибки в изображении конской сбруи, после чего начали собираться на улицу.
Приехали за нами за час до концерта. На этот раз мы ждали своего выхода в той комнате, где обычно репетировали. Это было удобней, но концерта мы не слышали.
— Зря вы, ребята, отказались от гимнастёрок, — сказал Олег Астахов.
— Мы и так нормально споём, — ответил я. — А петь "Балладу о матери" в гимнастёрке...
Что можно сказать о выступлении? После исполнения песни "На всю оставшуюся жизнь" нам долго аплодировали, а потом я удалился за кулисы, а они исполнили балладу. Таких аплодисментов я ещё не слышал. Все встали и хлопали, не жалея рук. Ведущий вывел меня обратно на сцену, как автора песни, а я стоял, принимая незаслуженную благодарность людей, и думал о том, что сделаю для Мартынова всё, что смогу, и не возьму у него больше ни одной песни.
Все хотели услышать песню ещё раз, но Люся расплакалась и была не в состоянии петь. Вот не хотел я исполнять "Плот" сейчас...
— Большое спасибо всем вам! — сказал я в микрофон, и шум в зале начал смолкать. — К сожалению, Людмила не сможет сейчас спеть вторично. Если вы не против, вам спою я. Песня называется "Плот" и посвящена создателям песен.
Я спел, мне хорошо аплодировали, но эти аплодисменты не шли ни в какое сравнение с тем, что досталось подруге.
— Запомни этот день, — сказал я ей, когда нас везли домой. — Не каждый профессиональный певец и не каждый год удостаивается таких оваций. Некоторые ждут их всю жизнь.
— Выяснили, кто хотел перехватить управление нашим центром? — спросил Машеров. — Вряд ли председатель Комитета пошёл бы на это по собственной инициативе.
— Я думаю, что это Суслов, — ответил Юркович, — но доказательств пока нет. Мы наращиваем свои возможности в Москве, но это долгое дело. Ясно, что за этим не стоит Брежнев, он действовал бы по-другому.
— И что гости?
— Пятеро вернулись в Москву, остальные включились в работу. Комитет пока никак не отреагировал. А что по выписке для Ивашутина? Что-нибудь решили по Полякову?
— Передали по назначению, — сказал Машеров. — Убрали всё по его будущим деяниям и оставили только уже совершённые грехи. Ему и этого хватит на несколько расстрелов. Самое паскудное, что сами же и виноваты в его предательстве!
— Вы имеете в виду историю с сыном?
— А что же ещё! Пожалели какие-то четыре сотни долларов, чтобы спасти мальчишку. Он ведь и тогда не предал, хотя мог. Обещали вылечить сына, а он не изменил, заплатив за свою верность его жизнью. Скотство, конечно, хотя Полякова не оправдывает. Ладно, отправили в Москву наши прогнозы?
— Как мы с вами и договаривались, всё отправили с курьером военным бортом. Прогнозы за этот и следующий годы. Пусть пока убеждаются в их правдивости.
— А что по Павлову? Как Брежнев воспринял его смерть?
— По слухам, был очень подавлен. Они ведь дружили, когда работали в Молдавии, да и после.
— Кто у вас следующий?
— Трапезников. Только нужно выждать. Я пока отозвал своих людей из Москвы.
Глава 21
- Как думаешь, когда начнёт меняться будущее? — спросила Люся. — Ты у нас уже давно.
Я принёс с кухни табуретку, и мы сидели за письменным столом в моей комнате и смотрели в окно, за которым гремела и хлестала дождём майская гроза.
— Наверное, оно уже меняется, только пока это мало заметно, — сказал я. — Меня не посвящают в свои дела, но задают вопросы, а по ним тоже можно многое узнать. Наверняка пошла в ход моя идея с прорицателем.
— А для чего это? Разве так уж трудно уличить его во лжи?
