На столе зазвонил телефон, и Суслов взял трубку.
— Машеров уже здесь, — выслушав говорившего, сообщил он Брежневу.
— Вчера вечером позвонили, а сегодня к обеду он у уже нас, — сказал Брежнев. — Ждал?
— Не удивлюсь, если ждал, — ответил Суслов. — Он демонстрирует завидную предусмотрительность. Если найдём общий язык, надо к нему внимательно присмотреться.
Им пришлось ждать минут пять, прежде чем в кабинет вошёл Машеров.
— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался он.
— Здравствуйте, Пётр Миронович, — сказал Суслов. — Присаживайтесь, пожалуйста.
— Я считал, что меня вызвали вы, Леонид Ильич, — обратился к Брежневу Машеров.
— Вызывал вас я, но говорить нам пока удобнее у Михаила Андреевича, — ответил Брежнев, выделив слово "пока". — Расскажите нам Пётр Миронович, как вы дошли до такой жизни, что уже не доверяете своему партийному руководству.
— Я не вам не доверяю, — невозмутимо ответил Машеров, — а кое-кому из вашего окружения, и имею для этого основания. А работаете вы, опираясь на этих людей.
— А нам, значит, доверяете? — уточнил Суслов. — Тогда раскройте источник своей информации. Только не нужно говорить о вашем деде. Ваши слова пока не уйдут дальше нас.
— На таких условиях я могу многое рассказать, — сказал Машеров. — Источник информации — подросток. Путешествовать в прошлое невозможно, но никто этого и не делал. Ему помогли отправить самому себе воспоминания прожитой жизни. Случилось это в две тысячи тридцатом году. Ему тогда было восемьдесят лет. Сознания ребёнка и старика слились и получился... Я так и не разобрался, кто он такой. Рассуждает, как взрослый человек, а поступает часто, как мальчишка. Влюбился в сверстницу и кинулся в искусство. Я ему помогаю, а он консультирует мою команду.
— Он живёт свободно? — удивился Суслов.
— Отцы его и девушки служат в Минске, в штабе округа, оба майоры. Мы перевели их из одной воинской части, чтобы наш лейтенант всегда был под рукой.
— Почему лейтенант? — спросил Суслов.
— В той жизни он окончил технический институт и получил воинское звание, поэтому так и зовём. За ним присматривают, но живёт свободно. Если попробуете на него нажать, не получите ничего.
— А на его подругу?
— Будет ещё хуже, — убеждённо сказал Машеров. — Да и зачем давить, если он сам предложил помощь? Он полгода вёл записи всего, по его мнению, важного, а потом нашёл способ выйти на меня и всё отдал просто так. Кстати, у нас нашлись желающие проверить его на прочность, потом заглаживали вину.
— А зачем он нужен, если есть записи? — спросил Брежнев.
— Этот человек прожил долгую жизнь. Перенос личности сделал память близкой к абсолютной. Он записал только основные события, а сколько было неосновных, но тоже важных? Конечно, он не может ответить на все наши вопросы, но на многие отвечает. Пользы от него много. Представьте, сколько всего может знать человек с его жизненным опытом и памятью. И учтите, что через сорок лет у всех желающих будут вычислительные машины размером с небольшой чемодан, но в тысячи раз мощнее наших. И их свяжут в мировую сеть. В это трудно поверить, но владелец такой машины сможет получить по этой сети почти любую информацию и даже посмотреть художественный фильм. Было рассекречено огромное количество документов, а лейтенант провёл за своей машиной много времени, поэтому и знает так много.
— Где он сейчас? — спросил Брежнев.
— Его с подругой отправили в Дом отдыха "Сосновый" на полтора месяца. За ним присматривает один из членов моей группы. Да вы их знаете. Слышали "Балладу о матери"? Её поёт Людмила.
— Так это тот самый мальчишка, который пишет песни и книги! — сказал Суслов. — Выходит, что он выдаёт чужие вещи за свои?
— Ему потребовалась известность для встречи со мной. Кроме того, когда будут менять историю, изменятся судьбы людей и их творений. Многое не повторится, а написавшие их люди создадут что-нибудь другое. От этого выиграют все.
— А у девчонки замечательный голос, — заметил Брежнев. — Из неё может получиться хорошая певица. Ваш лейтенант тоже неплохо поёт, но ему до неё далеко. Ладно, всё это пока неважно. Скажите лучше, что заставило вас торопиться.
— Вы пригласите меня возглавить правительство только в семьдесят восьмом году, — сообщил Машеров свою версию событий, — а поможете занять место Генерального секретаря в восемьдесят первом. До этого мои возможности будут сильно ограничены даже в Белоруссии. А за это время слишком многое случится. Если столько ждать, потом не поможет никакая власть. Вот, смотрите...
Он положил на стол лист бумаги.
— В семьдесят втором году большую часть страны поразит страшная засуха. Для закупок пшеницы будут израсходованы пятьсот тонн золота. Здесь всё подробно расписано. Я ничего не смогу с этим сделать.
— А что можем сделать мы со стихией? — сказал Суслов. — Зная заранее, можно создать какие-то запасы, но...
— Здесь рекомендации группы специалистов, — сказал Машеров, доставая из внутреннего кармана пиджака ещё одну бумагу. — Их выполнение позволит уменьшить потери золота втрое. Совсем без закупок зерна не обойдёмся. И всё сделанное пригодится потом.
— А почему и это не подсунуть через вашего деда? — спросил Брежнев.
— Если давать прогнозы на семь лет, в них попадёт слишком многое, и будет выше вероятность утечек. Там всё-таки задействовано много людей.
— Когда я умру? — спросил Суслов. — Только не говорите, что не знаете.
— Я знаю, — вздохнул Машеров. — Нужно ли знать вам?
— Раз спросил, значит, нужно.
— Как хотите. Это случится двадцать седьмого января восемьдесят второго года.
— А я? — побледнев, спросил Брежнев.
— Десятого ноября того же года. Только имейте в виду, что у нас есть кое-какая информация по медицинским препаратам будущего. Лейтенант много болел и искал нужное в их сети. Сейчас наши учёные пытаются по его записям воспроизвести некоторые сердечные лекарства. Есть и препараты улучшающие состояние организма и замедляющие старение, так что даты вашей смерти можно будет оттянуть, особенно если вы, Леонид Ильич, начнёте больше следить за здоровьем.
— У вас и по другим есть такая же информация? — спросил Суслов.
— Не по всем, Михаил Андреевич, только по центральным фигурам. Я вижу, что вы хотите узнать, сколько протяну я. Я переживу вас на пятнадцать лет, но я и младше больше чем на десять.
— Когда мы получим записи вашего лейтенанта? — спросил Суслов.
— Я приготовлю два экземпляра, — сказал Машеров, — естественно, без научно-технической информации. Её будем выдавать дозировано. Там не получится перепрыгивать через этапы. К вам будет большая просьба. Прежде чем кого-то знакомить с тем, что я вам дам, прочитайте сами. А людей, отмеченных в этом списке, лучше не допускать к бумагам.
На стол лёг третий лист бумаги.
— Вы хорошо подготовились, — заметил Суслов.
— Я знал, что версия с дедом рано или поздно не выдержит проверки. Кто нас раскусил?
— Келдыш, — ответил Брежнев. — Мне тоже кое-что царапало глаз, но он связал всё воедино и сделал правильные выводы.
— Я думаю, что не стоит трогать наш объект со стариком, — сказал Машеров. — Это хорошее прикрытие, а расходы небольшие.
— Это республиканский объект, вам и решать, — сказал Брежнев. — Когда мы получим бумаги?
— Через два дня их передаст полковник милиции Юркович. Это мой друг и глава группы, которая работает с записями. Кстати, если основная работа развернётся здесь, могу передать вам часть своих людей. Они в курсе всех дел, прекрасные специалисты и абсолютно надёжны. Если есть интерес, поговорите на эту тему с полковником. За секретность проекта в республике отвечу лично. Ко мне есть вопросы?
— Вопросов много, — улыбнулся Брежнев, — но мы лучше почитаем сами. Мы вас не задерживаем и ждём вашего полковника.
— Ну и что вы о нём думаете? — спросил Брежнев, когда вышел Машеров.
— Мне он и раньше нравился, — ответил читавший последнюю бумагу Суслов. — А этого он почему включил в свой список? А, здесь есть пометки. Однако!
— Что там? — заинтересовался Брежнев и взял переданный Сусловым документ. — Но здесь большинство совершит проступки только через годы.
— Если человек способен сделать такое, пусть и через десять лет, ему нельзя верить! — отрезал Суслов. — Надо проверить тех, кто уже замарался, и самим прочитать бумаги, а потом будем делать выводы.
Глава 22
Мы уже третью неделю отдыхали в "Сосновом". Приехали в начале июня, к тому же прошли дожди, поэтому вода была... бодрящая. Люся заходила в неё ненадолго, а потом часами отогревалась на солнце, прикрывшись рубашкой, чтобы не обгореть. Я плавал дольше, но тоже не отказался бы от более тёплой водички. Постепенно она становилась теплее, а мы обновили загар и могли уже не осторожничать с солнцем. Нас по-прежнему опекали, но на этот раз этим занимался какой-то майор милиции, которому дали путёвку на пару с женой. Он не ходил за нами хвостом, как Семён, поэтому чувствовали себя свободней. Когда много свободного времени и нечем заняться, а рядом любимый человек... Наверное, мы всё-таки не удержались бы и дошли до конца, но нам помешали.
Мы успели позавтракать и хотели идти к морю, но на выходе из столовой подошёл крепкий мужчина лет сорока, одетый, несмотря на жару, в серый шерстяной костюм.
— Жуков Валерий Геннадьевич, — представился он. — Ребята, вам придётся уехать со мной.
— Куда и зачем? — спросил я. — Постойте, вы из охраны Брежнева?
— А ты откуда знаешь? — удивился он.
— Неважно, — ответил я, выругавшись про себя. — Так куда вы нас повезёте?
— Едем в санаторий "Нижняя Ореанда". С вами хочет встретиться Леонид Ильич. Возможно, придётся там задержаться, поэтому возьмите с собой вещи.
— "Нижняя Ореанда" — это же Крым?
— Да, в районе Ялты. У меня машина. Доедем до Анапы, а там нас ждёт катер. Давайте побыстрее, не копайтесь.
— Забирай всё, — сказал я Люсе. — Сюда мы уже не вернёмся. А я найду нашего майора и предупрежу.
Сначала мы мчались на "Волге", потом пересели на большой катер и несколько часов наслаждались морской прогулкой. Я знал, что рано или поздно за нас возьмутся, поэтому сильно не переживал. Хорошо, что дали отдохнуть. Глядя на меня, Люся тоже успокоилась. На место прибыли в пятом часу.
— Вот это парк! — с восхищением осмотрелась подруга.
— Здесь стоял царский дворец, — блеснул я знаниями, — только не царя, а царицы.
— Всё-то ты знаешь, — проворчал Валерий. — Пойдёмте, я договорюсь, чтобы вас накормили, да и сам поем, а потом будет всё остальное.
"Всё остальное" началось через час, когда нас после обеда отвели к палате Брежнева.
— Я Александр Яковлевич, — представился нам крепкий мужчина в штатском, лет на десять старше Валерия. — Подождите, я предупрежу о вашем приезде.
Он почти сразу же вернулся и разрешил нам войти.
— Здравствуйте, Леонид Ильич! — поздоровался я с встретившим нас Брежневым.
Люся тоже поздоровалась, но из-за волнения как-то невнятно.
— Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он, с любопытством глядя на нас. — Садитесь, молодые таланты! В отличие от меня, вы уже чёрные, как папуасы. Давно на море? Не надоело?
— Пока только три недели, — ответил я. — Маловато для того, чтобы надоело море, особенно в нашем возрасте. А в Ялте мы ещё не были.
— Что знает твоя подруга? — перестав улыбаться, спросил Брежнев.
— Кто я и откуда, о будущем мира и судьбе Советского Союза, — ответил я. — Но всё это только в самых общих чертах. Большего я не рассказывал, да она и сама не рвётся узнать. Если у нас будет серьёзный разговор, Люсе лучше на нём не присутствовать.
— Хорошо, — одобрительно сказал Брежнев. — Девушка, попросите Валерия показать вам парк. Там есть на что посмотреть.
Люся послушно вышла, а Брежнев сел в кресло, кивнув мне на другое.
— Почему не пришёл ко мне? — спросил он.
— Вы же знаете ответ, — сказал я. — В основном причина в роли Машерова. Да и трудно было бы на вас выйти. Я и к Машерову попал, когда он не был Первым секретарём, причём случайно. Хотел опустить в почтовый ящик письмо, но не знал номера квартиры. Начал спрашивать и нарвался на его жену, а тут приехал на обед Пётр Миронович. Повезло, что он узнал меня из-за песен, иначе не пригласил бы к себе домой. А письмо с моими фантазиями, по его словам, не стал бы читать. Я описал в шапке несколько государственных секретов, так что в ведро не бросил бы, отдал бы в КГБ. Кто знает, чем бы всё закончилось. А с вами могло быть ещё хуже. И потом, я не совсем вам доверял.
— Вот как? — удивился он. — Это почему же?
— С вашего одобрения свернули реформу Косыгина, которая дала мощный толчок экономике, да и покушение на Машерова организовали люди из бывшего вашего окружения. Если бы Пётр Миронович из-за инвалидности не покинул пост генерального секретаря, могло бы не быть Горбачёва с его перестройкой. Не было бы и развала Союза, и многого из того, что произошло впоследствии.
— Ты откровенен, — заметил он.
— Вам нужна правда или моя лесть? То, что могу рассказать я, не расскажет никто.
— Расскажи обо мне, — попросил он. — Как прошла моя жизнь? В твоих отчетах только несколько дат.
— Я знаю о вас очень много. Ничего этого нет в отчётах. Вам могу рассказать всё, но не другим.
— Спасибо, — сказал он, — я это запомню.
Я рассказывал долго, почти всю правду, которую о нём знал, если не считать поправок, внесённых командой Машерова.
— У вашей жены отобрали все подарки, включая ордена и маршальскую саблю, Галина спилась и умерла в психиатрической больнице, и только у Юрия жизнь сложилась нормально. Ваш прах извлекли из кремлёвской стены и перезахоронили, а в сатирической передаче "Куклы" высмеивали, пока не заменили другим. Это было уже в девяносто четвёртом, тогда над многими издевались.
— Ты не врёшь, — сказал он, когда я закончил. — И за что? Пусть я в чём-то ошибся, но вот так перечеркнуть всё? Для чего работать, не щадя себя, если потом смешают с грязью?
— Надо сделать так, чтобы не смешали! Люди оценивают вождей не по усилиям, а по результатам. Большинство воспринимает жизнь через живот. Если бы уровень жизни продолжал расти, на многое закрыли бы глаза. Ну есть у человека страсть к наградам, так мало ли у кого какие слабости? Зато при нём живём так, как не жили никогда! Я уже в самом конце жил в полном достатке. Только когда есть всё, начинаешь понимать, что обильная еда, квартира и гора барахла — это не всё, что нужно человеку для счастья. Голодному это трудно заметить.
— Когда я читал о развале СССР, в это не верилось.
— Это было несчастье похуже капитализма. Мало того что всех развели по республикам, так сразу же начали искать в соседях врагов, как будто не жили бок о бок сотни лет. Это и потом аукнулось всему миру. Никто, кроме нас, не вкладывал столько средств в фундаментальные исследования, а когда их вынужденно свернули, американцы сделали то же самое. Я многое могу рассказать о том времени. Когда читаешь цифры и факты за ними трудно увидеть трагедию миллионов людей.
