— Пусть остаются хоть на неделю! — сказала жена. — Идите в гостиную. Вещи пока оставьте здесь, я потом покажу, куда поставить. Тебя ведь зовут Людмилой?
— Лучше Люсей, — ответила подруга. — А это Гена. Мы вместе выступаем, а пою я его песни.
— Вот как! — сказала она. — Действительно, вы же вдвоём пели песню о войне. Только я больше смотрела на тебя. У тебя было такое одухотворённое лицо, что слёзы наворачивались на глаза!
Мы вошли в гостиную и осмотрелись. Что можно было сказать о квартире генсека? Роскоши я не увидел, но она была... просторной. Пять комнат, из которых самая маленькая была не меньше нашей большой. В то время Галина жила отдельно, а Юрий уехал с семьёй в Швецию, так что мы точно их не стеснили.
— Садитесь на диван, — сказал Брежнев. — Можете включить телевизор.
Мы послушно сели на большой диван, а Леонид Ильич ушёл на кухню к жене. Почти тотчас кто-то отпер входную дверь и зашёл в прихожую.
— Куда дели тапки? — раздался девчоночий голос. — Бабушка!
Дверь кухни приоткрылась, и из неё выглянула Виктория Петровна.
— Вика, у нас гости! — сказала она. — Возьми тапочки в тумбе и иди в гостиную, там тебя ждёт сюрприз.
Шлёпая большими тапочками, в комнату вошла симпатичная девчонка лет тринадцати.
— Ой! — сказала она, уставившись на меня широко открытыми глазами.
— Здравствуй! — сказал я. — Тебя Викой зовут? Я Гена, а это Люся.
— Я вас знаю, — ответила она. — Я слушала все ваши песни и прочитала книгу.
— И как книга? — спросил я.
— Не всё понятно, но здорово!
— Дети, мойте руки и садитесь за стол! — позвала с кухни Виктория Петровна. — Всё уже готово. Вика, проведи ребят.
Через несколько минут мы сидели в большой кухне и ели густой и вкусный борщ со сметаной.
— Очень вкусно! — похвалила Люся. — У Гены мама готовит такие же. Поешь первое и уже наелся.
— У бабушки вы первым не отделаетесь, — предупредила Вика. — Второе тоже придётся съесть. Вы к нам надолго?
— Сегодня погостят, а завтра куда-нибудь пристроим, — сказал ей Леонид Ильич. — Дней через десять в Москву переедут их родители, тогда уже будут жить дома.
— А вы нам что-нибудь споёте?
— Можно и спеть, — согласился я. — Только без аккомпанемента не то впечатление.
— Я возьму гитару у соседей! — вскочила Вика. — У Мишки есть.
— Немедленно сядь! — рассердилась бабушка. — Поешь, потом сходишь.
— Он не только песни пишет, — сказал Леонид Ильич, доедая первое. — На море смешил меня анекдотами. Я таких не слышал, и рассказывать он мастер! Расскажи что-нибудь новое.
— Уехавший при царе знаменитый русский певец Вертинский возвращается в Советский Союз. Выходит из вагона с двумя чемоданами, ставит их, целует землю, смотрит вокруг и говорит: "Не узнаю тебя, Русь!" Потом оглядывается — чемоданов нет! И говорит: "Узнаю тебя, Русь!"
— Да, это про нас, — сказала Виктория Петровна, постучав по спине закашлявшегося мужа. — Только ты расскажешь их после обеда, а то сейчас ещё кто-нибудь подавится.
— Виктория Петровна, может, не надо? — попытался я увильнуть от поедания котлет с рисом. — Честное слово, я уже наелся! И Леониду Ильичу вы не положили.
— Ему не нужно, — ответила она, — а вы растёте. Если хочешь, положу меньше гарнира, но съесть надо.
После обеда мы поблагодарили хозяйку и вернулись на диван, а Вика умчалась к соседям за гитарой. Зазвонил телефон, к которому подошёл Брежнев.
— Да, приехал. Привёз. Сегодня переночуют у меня, а завтра посмотрим. Да, конечно. Если хочешь, приезжай, — он положил трубку на рычаг и сказал: — Через полчаса подъедет Суслов. Наверное, хочет с тобой поговорить. Может, это и к лучшему: не придётся возить вас в ЦК.
Появилась Вика с гитарой.
— Спой "Всё для тебя"! — попросила она.
— А откуда ты знаешь об этой песне? — удивился я.
— Её передавали по "Маяку", и уже есть магнитофонные записи. У нас и мальчишки поют, но это совсем не то.
— Это взрослая песня, — сказал я, — поэтому она и не звучит у твоих мальчишек.
Гитара оказалась лучше моей, и её не пришлось настраивать. Я спел заказанную песню, а потом мы исполнили весь свой репертуар.
— Всё, — сказал я, возвращая гитару. — Отработали не только первое, но даже второе, а может, хватило и на ужин.
— До появления Михаила Андреевича есть время, — сказал Брежнев, — поэтому расскажи ещё один анекдот и можешь не беспокоиться об ужине.
— Можно политический? — спросил я.
— Можно, — разрешил он. — Вика, иди относить инструмент!
Я думал, что девочка будет проситься остаться, но она беспрекословно вышла из квартиры.
— Пастух пришёл в обком партии и просит дать ему какую-нибудь высокую должность, — начал я рассказ. — У него спрашивают, почему он к ним пришёл за должностью, а он отвечает, мол, потому, что в вашем партийном гимне поётся, кто был никем, тот станет всем. В обкоме ему и говорят, что теперь поют совсем другую песню "Каким ты был, таким ты и остался".
— Не вздумай рассказать такой анекдот Суслову, — отсмеявшись, предупредил Брежнев. — Он, конечно, будет смеяться...
— Я заочно немного знаю Михаила Андреевича, — сказал я, — поэтому ему бы этого не рассказал.
Прибежала Вика, которая прилипла сначала ко мне, а когда я ушёл в одну из комнат вместе с приехавшим Сусловым, она переключилась на Люсю.
Суслов держался настороженно, от него так и веяло подозрительностью, поэтому я тоже взвешивал каждое сказанное слово. Перед беседой со мной он ненадолго уединился с Брежневым, а уже потом позвали меня, а Леонид Ильич вышел.
— Так тебе восемьдесят лет? — начал он разговор.
— Я хоть и не женщина, но мне тоже столько лет, на сколько выгляжу, — ответил я. — Я получил только память прожитой жизни, она не делает меня стариком. Но и мальчишкой себя не чувствую.
— Что знаешь обо мне? — спросил Суслов.
— В отличие от Брежнева, о вас мне почти ничего не известно, — откровенно сказал я. — Я никем из вас не интересовался в молодости, только позже, когда открыли многие архивы. Но и тогда о вас было мало публикаций. Идеолог партии, серый кардинал, друг Брежнева... Могу кое-что рассказать о ваших детях.
— Что именно? — поинтересовался он.
— О Майе было написано, что она стала доктором исторических наук и специализировалась на Балканах. О сыне писали больше. Револий окончил институт, работал в КГБ, где дослужился до звания генерал-майора, потом стал директором НИИ радиоэлектронных систем. Позже работал в правительстве. У обоих были дети, но то ли я о них ничего не читал, то ли не помню.
— А как это согласуется с абсолютной памятью?
— У меня очень хорошая память, но это не значит, что помню абсолютно всё, да ещё слово в слово. Многое так и помню, но для того чтобы вспомнить остальное, приходится долго настраиваться, а кое-что не удаётся вспомнить. К счастью, такого мало.
— Ты сказал, что помнишь многое о Леониде Ильиче...
— С этим обращайтесь к нему.
— А Машеров?
— Машеров получил от меня кучу тетрадей, которые я исписывал полгода. Там только даты с пояснениями о произошедшем. Отдельно шли тетради с описаниями достижений в науке и технике. Уже позже, когда жил в Минске, составлял письменные ответы на вопросы. В лучшем случае получалось ответить на два вопроса из трёх. Это были уточнения по первым шести годам, начиная с шестьдесят шестого.
— А почему отвечал не на все вопросы?
— Я не Дельфийский оракул. Что мне попалось в сети и вызвало интерес, то и запомнил. И такого было достаточно много. Но не все тайны были открыты, да и не читал я всего. Я и вам не отвечу на все вопросы.
— А что ты так зажат? — заметил он.
— Как я, по-вашему, должен себя чувствовать, если меня допрашивает один из самых влиятельных людей страны и видно, что он мне не верит? С Леонидом Ильичом я держался по-другому. Он поверил сразу, хотя было больше поводов для недоверия, чем у вас.
— Тебя будут проверять, — сказал он, поднявшись с кресла. — Будь к этому готов. Твоя работа не останется без вознаграждения, но вашу свободу ограничат.
— В Минске её тоже ограничили, — сказал я, — но не сильно. Временами присматривали оперативники, по моей просьбе обучали самбо и заставили носить несерьёзный ствол. Этажом ниже поселили следователя, который передавал мне вопросы и забирал ответы. Вся связь шла через него, с людьми группы Машерова я встречался считанные разы.
— Оружие мальчишке? — удивился он.
— Я старший лейтенант и из выданной мне хлопушки отстрелялся не хуже оперативников. Воспользоваться так и не пришлось, но это и к лучшему.
— Да, я забыл. Но всё равно это нарушение. Здесь охрана будет плотнее, так что тебе не придётся самому защищаться. Но мы обговорим это с профессионалами. А вариант с соседом надо обдумать, возможно, так же поступим и мы. Незачем привлекать к тебе лишнее внимание. С тобой хочет побеседовать Келдыш. Знаешь о таком?
— Мстислав Всеволодович? Конечно, знаю.
— Возможно, придётся консультировать учёных, конечно, не напрямую, а через посредников. О тебе знает только президент Академии. С тобой говорили об экстерне?
— Как только обживёмся на новых квартирах, так и начну готовиться. Нужно с месяц посидеть за учебниками, чтобы нормально отчитаться за два класса.
— А что за ерунда с женитьбой?
— Мы любим друг друга и хотим через год пожениться.
— Почему через год?
— Мы готовы и сейчас, тем более что пока не собираемся заводить детей. Но через год нам будет шестнадцать лет. В моё время в таком возрасте уже женили, хотя в России это не было распространённой практикой.
— Вы что, уже...
— Ещё нет, терпим из последних сил. Я думаю, что можно сделать исключение. От кого многое зависит, тому можно кое-что позволить, тем более что к шестнадцати мы закончим школу, а зарабатываю я больше отца.
— Посмотрим на твою работу, — ответил мне Суслов словами Брежнева. — Ладно, мы с тобой ещё побеседуем.
Я вышел следом за ним в гостиную, но Люси там не оказалось.
— Девочки смотрят фотографии в комнате Вики, — сказала Виктория Петровна. — Если хочешь, можешь к ним присоединиться, только сначала постучи в дверь.
— Спасибо, я подожду здесь, — ответил я и сел на диван.
Из прихожей вышел провожавший Суслова Брежнев.
— Что ты такой хмурый? — посмеиваясь, спросил он. — Не понравился мой гость? Он не такой доверчивый, как я, и с ним тяжелей общаться, но человек хороший, и какое у него сложится мнение, будет зависеть только от тебя. Если станешь для него своим, не бросит никогда. Но это нелегко, и тебе надо будет стараться. А моя внучка прилипла к вам намертво, так просто от неё теперь не отделаетесь. Ладно, поговорим по завтрашнему дню. Я уеду к девяти, а вы можете отдыхать. За вами пришлют машину и отвезут на квартиру, где у каждого будет своя комната. С вами будет жить наш сотрудник. Этот человек в курсе дел, кто вы и откуда. Суслов сказал о Келдыше? С ним можешь говорить только о науке. Для вас эта квартира не тюрьма. Можете съездить на экскурсию, в кино или в один из парков. Но всё это только в сопровождении охраны. Если нужно что-нибудь купить, скажете, и вам купят. Деньги на это выделены. Когда будете жить в семьях, контроль станет не такой строгий, но ваши выходы будут контролироваться.
— А когда ждать родителей? — спросил я.
— Скоро. Запрос на них уже отправлен, квартиры готовы. Завтра вам всё подробно расскажут и покажут, а сегодня отдыхайте. Только сначала мы с тобой побеседуем о реформе, которую проводит Косыгин. Что можешь о ней сказать?
— Леонид Ильич, я не экономист и глубоко в неё не вникал. Проводилась она в основном с шестьдесят пятого по семидесятый год. Восьмая пятилетка получила название "золотой" из-за высоких темпов роста среднегодового национального дохода. Я могу попытаться вспомнить подробности, но вам проще узнать их у Алексея Николаевича. Но эта реформа убирала только часть недостатков, присущих нашей экономике. При Горбачёве предпринимались попытки ввести рыночные механизмы при общем плановом ведении хозяйства. Там были интересные мысли, только всё сделали через задницу. Китайцы пошли дальше и сумели по валу обогнать Америку. Я предложил бы передать часть торговли и сферы услуг в частные руки, как в Польше, но боюсь, что товарищ Суслов меня где-нибудь закопает.
— Ты ещё предложи организовать крестьянские фермы, как в Америке! — сказал Брежнев.
— Организовывали, — ответил я, — только они оказались неэффективными. Нужно наводить порядок в колхозах и совхозах, а главное — вложиться в хранение собранного. Никто не гноил столько сельхозпродукции, как мы! Я сам не один раз выбирал картофель из груд гнилья.
— Об этом много написано в бумагах, которые белорусы передали в плане подготовки к засухе. Уже создана комиссия, которая выборочно проверит хранилища. Будем наводить порядок в имеющихся и строить новые. Средства для этого найдём. А с предложениями по торговле пока придержи язык. Как-нибудь встретимся, и всё расскажешь.
Ещё немного поговорили, потом к нам присоединилась Виктория Петровна, и я стал развлекать их анекдотами. На их смех из комнаты Вики вышли девочки, для которых рассказал несколько историй из "Ералаша".
— Тебе нужно поступать в театральный институт, — сказала Виктория Петровна. — Замечательно рассказываешь. Задержались бы вы у нас, пока не приедут родители.
— У ребят есть другие дела, — сказал Леонид Ильич, — но они нас ещё навестят.
"Другие дела" начались, когда нас на следующий день привезли в четырёхкомнатную квартиру обычной многоэтажки. В ней же поселили симпатичную стройную женщину лет сорока.
— Елена Викторовна, — представилась она. — Когда мы одни, можете звать по имени. Вас я знаю. Геннадий, это твоя комната, а эта — Людмилы. А сейчас садитесь и читайте инструкцию. Когда закончите, распишитесь в том, что ознакомлены. Вот ручка. Пока здесь живёте, я заменяю вам родителей, организую охрану, и всё общение с внешним миром. Если у вас будут вопросы, зададите после прочтения. Обед в два часа. Проголодаетесь раньше — скажете.
Согласно инструкции, мы могли самостоятельно перемещаться только в пределах квартиры. Был даже пункт, запрещавший вылезать из окон. Квартира располагалась на пятом этаже, поэтому этот запрет напомнил мне инструкцию к американской микроволновой плите, в которой предупреждали о нежелательности сушки в ней домашних животных. Вне квартиры можно было без ограничений передвигаться по Москве, но только в сопровождении охраны. Мы по очереди расписались в том, что прочли и согласны, и, взяв свои чемоданы, пошли осваивать комнаты.
Через час приехал первый визитёр. Им оказался крепкий мужчина лет сорока. Он поговорил с Еленой и подошёл ко мне.
— Этот человек отвечает за вашу безопасность, — сказала она нам. — Отвечай ему только на вопросы, касающиеся себя или Люси.
— Сергей Иванович, — назвал он себя. — Геннадий, мне нужно оценить, насколько ты способен защититься самостоятельно. Сними рубашку... Редкое развитие для твоего возраста. Растяжками занимался?
