— Мы занимаемся йогой, а я много лет отрабатывал простые связки каратэ, только без спарринга. Сейчас меньше года занимаюсь самбо.
— Берись за стол! — приказал он. — Сдвинем его в сторону. Теперь нанеси мне удар и постарайся сделать его максимально быстро и сильно. Не бойся, ты не попадёшь.
Он весил раза в полтора больше меня и был прекрасно тренирован, поэтому я сразу забыл о самбо. Сосредоточившись, нанёс удар по среднему уровню, тут же завершив его блоком. Я даже не ожидал, что связка получится так здорово. Сергей ушёл в сторону, но я ударил слишком быстро, и он немного не успел. Зато я отбил нацеленный в живот удар. Конечно, он меня не ударил бы, а вот мой блок отозвался болью в предплечье.
— Ты меня удивил! — сказал Сергей Иванович, ощупывая свой бок. — Не ожидал от тебя такой резвости и действовал не в полную силу, но всё равно... У нас есть люди, занимающиеся в восточном стиле. Надо будет тебя у них потренировать. Такое может пригодиться в жизни, тем более в твоей. Из чего стрелял?
— Может, не надо? — спросил я. — Ну зачем мне ствол при такой охране? Да и незаконно это.
— Это хорошо, что ты не рвёшься к оружию, его тебе пока и не предлагают. Спрашиваю на будущее, потому что всякое может случиться. Это милиция не может вооружать таких, как ты, а у нас есть инструкции на все случаи жизни. Если выдадим ствол, то совершенно законно. Так из чего?
— Раньше из "Калашникова" и "Макарова", а уже в Минске из "Браунинга".
— Будешь у нас — проверим. А теперь вы, девушка. Чем-нибудь занимались?
— Я только немного занимаюсь йогой, — ответила Люся.
— Она гибче и сильнее многих девушек её возраста, — вмешался я, — но заниматься рукопашным боем не будет. Какие-то результаты появятся не раньше чем через несколько лет. Можно потренировать в стрельбе.
— Не вопрос, — кивнул он. — Сегодня отчитаюсь, и решим, чем вам заниматься.
Вскоре после его отъезда пообедали, а потом приехал Келдыш.
— Это президент Академии... — хотела представить Елена.
— Здравствуйте, Мстислав Всеволодович, — поздоровался я. — Елена Викторовна, я знаю товарища Келдыша и то, что могу давать ему только научно-техническую информацию. Приглашаю в свою комнату, там будет удобнее беседовать.
— Мне в двух словах объяснили, что вы собой представляете, — сказал он, когда мы сели на стулья, — но всё равно не могу понять, как такое можно сделать.
— Не ломайте голову, — отозвался я. — Это сделано представителем цивилизации, намного обогнавшей нас в развитии. Мы только открыли эффект обратимости времени на уровне элементарных частиц. О несвязанных пространствах и реальностях писали одни фантасты, сами не понимая, о чём пишут. Давайте лучше поговорим о ваших вопросах.
— Вы не можете сказать, когда я умру? — спросил он. — Это, конечно, не научная информация...
— Не понимаю, почему все рвутся узнать дату своей смерти, — сказал я. — На вашем месте я не спрашивал бы, но если хотите... Вы умрёте летом семьдесят восьмого года в своём гараже от сердечного приступа. Точной даты не помню. Но учтите, что реальность меняется и у вас есть шанс прожить больше. Меньше нервничайте и заранее займитесь сердцем. Попейте хотя бы боярышник, он прекрасно его укрепляет. И займитесь медитациями, ничто так не снимает стрессы, как они. Могу рассказать, как и что делать. А теперь задавайте вопросы.
— Они в первую очередь связанны с технологией изготовления микросхем. Жаль, что мне не разрешили привезти того, кто этим занимается. Это не мой профиль. Сможете ответить?
— Конечно, — ответил я, посмотрев вопросы. — Это нам преподавали достаточно подробно.
— А почему вы тогда...
— Мстислав Всеволодович, я писал свои тетради больше полугода! У меня уже отваливалась рука. Я считал, что написанного достаточно, видимо, ошибся.
— Вы и по другим направлениям сможете дать развёрнутый ответ?
— Я не энциклопедия. Что-то знаю лучше, что-то — только в общих чертах. Приносите вопросы, буду смотреть. А пока поговорите с женщинами, а я напишу ответы. Это займёт с полчаса, незачем вам здесь скучать.
Я уложился в двадцать минут и вынес ему пять исписанных листов.
— Что вы делаете в школе? — спросил он, бегло их просмотрев. — Не хотите поступить в один из наших ВУЗов?
— Школу сдам экстерном осенью, — ответил я, — а насчёт технических институтов... Спасибо, но нет! Одну жизнь я отдал технике, вторую думаю посвятить искусству.
— Жаль, — искренне сказал он. — Спасибо за помощь.
— Вызвать охрану? — предложила Елена.
— Спасибо, не нужно, — отказался Келдыш. — У меня здесь машина и сопровождение.
— Ребята, подумайте, что вам нужно для жизни на ближайшее время, — сказала она, когда уехал академик. — Вряд ли вы взяли на море много лишних вещей.
— Нужно купить два комплекта учебников для девятого и десятого классов, — попросил я, — и не очень паршивую гитару. Пока есть время, можно заняться подготовкой к сдаче экстерната, а гитарой скрасить вечера. Не люблю убивать время у телевизора.
— Это я могу заказать, а что нужно из одежды и обуви? Возьмём машину, и всё себе подберёте.
— Дают — бери, бьют — беги, — изрёк я известную мудрость. — Если нам предлагают прибарахлиться за счёт государства, то я только "за". Много нам не нужно, но кое-что прикупить не помешает. Люся наверняка выросла из осенних туфель, а здесь в конце августа бывает холодно. Болоньевые плащи можно купить. Сколько на нас выделили средств?
— В пределах двухсот рублей на каждого, — ответила Елена, — но это на весь август, а он только начался.
— Много, — сказал я. — Сюда же не входит питание?
— Нет, это только на покупки.
— Тогда мы сегодня подумаем, что действительно нужно, а на завтра заказывайте машину. Устроим себе праздник.
Глава 24
— Здравствуй, — сказал Суслов, заходя в кабинет Брежнева. — Говорил с ним?
Недавно они обращались друг к другу на вы, но после последних событий Брежнев отбросил формальности и включил Суслова в число друзей.
— Вчера посылал за ними машину, — сказал Леонид Ильич. — То-то у внучки было радости!
— Привязалась к ним?
— Я сам к ним привязался, особенно к Геннадию. С ним весело и интересно, даже не учитывая его знания. Интересная смесь мальчишки и взрослого человека.
— И что он сказал?
— Он считает, что лучше тебя этого не сделает никто. Так и сказал, что в Политбюро Михаил Андреевич самый принципиальный человек.
— Как он оценил мою принципиальность, если меня не знает? — хмыкнул Суслов.
— По отношению к детям. Так и сказал, что о человеке можно судить по его детям. Потом вспомнил о моей Галине и смутился. Я спросил, что он имел в виду, и получил ответ, что ты не помогал пробиваться ни Майе, ни Револию. Они всего в своей жизни добьются сами. Дочери, говорит, мог дать квартиру, достаточно было одного звонка, а вместо этого пустил жить с семьёй к себе. И ещё сказал, что мне это будет трудно сделать. Вы, Леонид Ильич, слишком мягкий человек по отношению к друзьям. Вы тянете их за собой и не хотите видеть недостатков, а потом отстаиваете, несмотря на всю очевидность прегрешений.
— Неужели у него совсем нет страха? — удивился Суслов.
— Он боится, но старательно это скрывает. И боится больше тебя, чем меня. Меня он раскусил и знает, что я не трону без веской причины. Он у меня сейчас вроде совести: может говорить всё, что хочет. Лишнего, правда, не говорит. Когда я спросил, были ли обо мне анекдоты, ответил, что были, но не хотел рассказывать. Не было в них, говорит, ничего смешного. Народ раздражали ваш возраст и немощность, их в анекдотах и высмеивали. А над чем там смеяться? Сделаете всё, как надо, и не будет никаких анекдотов.
— Но ты из него хоть один вытянул?
— А как же. О твоих похоронах. На поминках по Суслову выступает лечащий врач и говорит: "Наш главный враг — склероз — вырвал из рядов строителей коммунизма лучшего сына отечества!" "Наш главный враг — недисциплинированность, — ворчит Брежнев, — мы уже час сидим, а Суслова всё нет".
— Действительно нечему смеяться, — сказал Суслов. — Это не смешно, а страшно. Когда будешь говорить с этим любителем анекдотов, скажи ему, чтобы он меня не боялся. Будет нормально работать, во многом пойдём навстречу. Он мог без всякого риска и ограничений как сыр в масле кататься, а вместо этого, рискуя головой, полез спасать страну. Такое нельзя не оценить. Только уж больно тяжёлую роль он для меня выбрал. Точно назовут Аракчеевым или инквизитором. Он прав в том, что чистка нужна, а как чистить? Ну есть в его списке полторы сотни мерзавцев, я думаю, что если начнём копать, то всё подтвердится. А как быть с тысячами других, о которых ничего не известно? Нужно создавать аппарат контроля руководящих кадров и подбирать в него кристально чистых людей. Ты много таких знаешь? Я знаю десятка три, и они на своих местах!
— Он высказал несколько мыслей. Можно составить список мероприятий, призванных навести порядок в управлении в части того, что касается кадров. Но без периодической порки провинившихся не обойтись.
— И пороть придётся мне. Что он придумал?
— Сокращение льгот и привилегий и усиление ответственности за результаты работы. Нужно уменьшить приток в руководящие кадры детей, как он выражается, чиновников, в первую очередь партийных. Протекция в престижные ВУЗы, обучение в них бездарей, уклонение от армии и использование своего положения для того, чтобы выгодно пристроить сынка и обеспечить его быстрый служебный рост.
— Меня убьют, — сказал Суслов. — Если создать службу с такими полномочиями, в неё сразу полезет всякая шваль. Это ведь власть над властью! Мне придётся больше бороться со своими работниками, чем делать дело.
— Наш консультант сказал, что если мы сделаем всё келейно, то так и будет, поэтому борьба за чистоту рядов должна проводиться открыто и нужно отстаивать равенство всех перед законом. Ещё и привёл мне слова Ленина о том, что совершивший преступление коммунист должен отвечать дважды: и как гражданин перед законом, и как член партии перед своими товарищами. А мы в его прошлой жизни убрали эту ответственность с партийного руководства. Только Машеров взялся наводить порядок, за что и поплатился.
— А теперь поплачусь я. Здесь понятно, с чего начинать, а что делать со среднеазиатскими республиками, я пока даже не представляю.
— Давай собирать группу при ЦК. И работников комитета в ней должно быть немного. Надо набрать людей на периферии. Озадачить тех секретарей обкомов, в которых мы не сомневаемся. Пусть присылают людей и отвечают за свои рекомендации. Начнём работу с членами Политбюро. Я думаю, что хватит Косыгина, Мазурова, Шелеста и Полянского. И нужно присмотреться к работе Пельше в Комитете партийного контроля. У кого ни спрошу, никто не в курсе, чем они там занимаются, похоже, что ничем.
— Как молодёжь восприняла ограничение в свободе?
— С пониманием. Да и нет больших ограничений. Три дня назад проехались по магазинам и накупили много всего на осень. Взяли и гитару, теперь развлекаются. Были уже две консультации учёных. Келдыш сказал, что решили много неясных моментов.
— Он специально не всё писал?
— Я тоже об этом спросил. Ответ был такой, что, по его мнению, всё самое основное было написано, а если расписывать в подробностях, ему не хватило бы и года. И он не был уверен в том, что записи попадут в нужные руки. Мол, если учёные не хотят думать сами, сейчас по ряду вопросов можно дополнить записи.
— А что у них с любовью?
— Я спросил, когда мы были одни. Ответил, что будут терпеть. Но в ласках зашли далеко, это заметно. Надо будет им помочь. Пусть разделаются со школой, а потом...
— Завтра приезжают ваши родители, — с грустью сказала Елена.
То, что для нас было радостью, у неё вызывало печаль. Не знаю, чем она занималась в Комитете, а с нами отдыхала, попробовав себя в роли матери. О себе говорила неохотно, но мы узнали, что своих детей у неё нет. За прошедшие дни я ещё раз консультировал Келдыша и мы съездили за покупками. Вскоре должны были попасть в семьи, поэтому деньги не экономили. Себе я купил не очень много, но Люсю приодели по полной программе. Купили и гитару, на которой я теперь подбирал мелодии к песням, а потом мы разучивали их вдвоём. Елена была из тех, кого посвятили в мою историю, поэтому от неё не таились. Так и проходили дни. С утра, после медитаций и завтрака, садились за учебники и, если не было визитёров, просиживали с ними до обеда. После него смотрели телевизор, разучивали новые песни, занимались йогой, а я ещё и своей гимнастикой. Вечером ужинали и уединялись в одной из комнат. Разговаривали, целовались и просто сидели, обнявшись, мечтая о не столь уж далёком времени, когда Люсе исполнится шестнадцать. Пять месяцев было и мало, и так много!
— А можно сдавать экстерном не всё сразу, а по одному предмету? — спросила Люся. — Так было бы намного легче.
— Скорее всего, нельзя, — ответил я, — но нам могут пойти навстречу. Ты учишь материал и сдаёшь экзамены, просто это растягивается во времени. Сделать для всех не получится, а если в виде исключения, то почему бы и нет? Сдал предмет и больше не ходишь на эти уроки, а используешь время для подготовки к сдаче следующего. У тебя усилилась память после медитаций? Ты ведь давно занимаешься, а я почувствовал этот эффект уже через два месяца.
— Не знаю. Спать стала меньше и почти не устаю, как ты и говорил, а память... Она у меня и раньше была очень хорошая. Нет, не заметила. Послушай, ты соскучился по родителям?
— И по родителям, и по сестре, и даже по тестю с тёщей, — пошутил я. — Завтра приедут. Надеюсь, что контейнеры с вещами не задержатся, иначе придётся сидеть здесь ещё несколько дней. Завтра, во всяком случае, не отпустят.
— А к Брежневу больше не поедем? Мне хочется увидеть Вику.
— Такая большая девушка и подружилась с такой малявкой. Не боишься, что она подрастёт и отобьёт мужа?
— Разница только в два года, а ты от меня никуда не денешься!
— У Брежнева много своих дел и друзей, поэтому не рассчитывай на частые приглашения. Эти поездки могут помочь, а могут и навредить. Нас уже многие узнают, поэтому скоро по Москве пойдут гулять сплетни о новых любимчиках генсека. И твоя Вика наверняка не молчала. Брежневу на это плевать, а я сразу не подумал её предупредить, чтобы не болтала. И не факт, что она послушалась бы. Такой повод похвастать! Да её разорвало бы, если бы приказали держать рот на замке.
— Никогда не думала, что может настать время, когда люди будут хвастаться знакомством со мной, — засмеялась подруга, — да ещё родственница Брежнева, пусть даже малолетняя. А всё ты!
Шутливая борьба, которая закончилась на ковровой дорожке, чуть не привела к срыву. Люся, сидя на мне верхом, наклонилась и поцеловала в губы. Очнулся я, когда она лихорадочно расстегивала мне пуговицы на рубашке, а мои руки сами ласкали её там, куда я их раньше не допускал. Сил сопротивляться желанию не было. Не знаю, как я смог остановиться сам и остановить её.
