— И заканчивая кем? — спросил Шелепин.
— Вас, Александр Николаевич, мы проверять не будем, — пояснил Брежнев, выделив слово "мы". — При ЦК уже создаётся комиссия, которая будет осуществлять проверки по письмам и жалобам рядовых коммунистов и руководителей партийных организаций. В "Правде" и ряде других газет будет опубликовано моё обращение к коммунистам с призывом принять участие в чистке наших рядов. Особо хочу подчеркнуть, что все сигналы будут проверяться самым тщательным образом, чтобы не пострадал безвинно ни один из наших товарищей.
— А зачем, Леонид Ильич, что-то создавать, когда уже есть Комитет партийного контроля? — спросил Пельше.
— Затем, уважаемый Арвид Янович, что мы собираемся заняться не любителями зелёного змия или чужих жён, а более серьёзными нарушениями, — ответил за Брежнева Суслов. — Вашему Комитету эта задача явно не по плечу.
— Давно пора кое-кому прижать хвосты! — одобрил Шелест. — Я только "за".
— Я ознакомился с материалами и полностью поддерживаю это решение, — сказал Косыгин. — Совет министров окажет всю возможную помощь.
— Я давно говорил, что нужно наводить порядок, — добавил Полянский.
— Вот мы ваше мнение и учли, Дмитрий Степанович, — сказал Суслов. — Кто-нибудь желает высказаться?
— Я хотел бы знать, что мы будем делать с этим? — потряс распечатками Мжаванадзе.
— По материалам следственных органов возбуждены уголовные дела, — сказал Брежнев, — а мы снимаем их с занимаемых постов и рекомендуем на исключение из партии. Всё это найдёт отражение в печати. Ещё вопросы?
— Может, лучше обсудить этот вопрос на декабрьском пленуме? — предложил Демичев.
— Не декабря нужно ждать и заниматься говорильней, Пётр Нилович! — резко сказал Воронов. — Если встал вопрос, его нужно решать. А уж пленум потом пусть оценивает наши действия. Лично я за чистку.
— Тогда возьмите проект постановления и внимательно прочитайте, — сказал Суслов. — Сегодня все в сборе, кроме заболевшего Виктора Васильевича. Если после прочтения будут вопросы, я вам на них отвечу. Если будут предложения по изменению текста, мы их обсудим, но сегодня непременно нужно проголосовать.
Сегодня было воскресенье, двадцать восьмого, и до школы оставалось три дня. С утра вся семья была дома. Отец просматривал вчерашнюю газету "Известия", а я рядом с ним листал свою книгу, разглядывая иллюстрации Сергея.
— Давно пора было этим заняться! — сказал он, отложив газету.
— Ты о постановлении? — спросил я.
— Да, вчера у нас много о нём говорили. А ты читал?
— Сразу же, как только принесли газету. Меня интересовало не само постановление, а обоснование необходимости чистки в статье Брежнева. Как у вас к этому отнеслись?
— С удовлетворением, хотя есть и опасение. Написать можно всё, а вот как будут выполнять? Зря ты не выключаешь магнитофон. Быстро сотрёшь головки, да и соседу тяжело весь день слушать твою музыку. Если поставили микрофоны, их могли установить и в прихожей. Оттуда нетрудно ввести провода, а в коробках их явно больше, чем нужно.
Мы поговорили по поводу прослушивания сразу же, как только я приехал, и решили ни в чём себя не ограничивать. Ничего крамольного не говорили, так что пусть пишут. Но я из вредности поставил на табуретке возле стены куратора купленный магнитофон и крутил на нём весь день классическую музыку. Куратор пока молчал.
— Написал письмо Сергею? — спросил отец. — Хороший парень, жаль, что вы разъехались. Я на твоём месте не терял бы с ним связь.
— Я и не собираюсь, а письмо написал и сегодня отдам соседу. Тоже глупость, ваши же письма не проверяют.
— А ты хочешь, чтобы везде и всё было по уму? У государства есть инструкции на все случаи жизни. Если утверждено, положено выполнять, умно это или нет. Не хочешь погулять с Люсей? Смотри, какая замечательная погода!
— А куда? Мне Москва надоела еще в той жизни.
— Скучный ты человек! — упрекнула Таня. — Самому неинтересно, так хоть подумал бы о Люсе! Если не хочешь в кино, отвези её в какой-нибудь парк. Лучше гулять по парку, чем сидеть в квартире. Ещё насидитесь, когда пойдут дожди. Сразу видно, что человек в возрасте!
— Устыдила, — сказал я, откладывая книгу. — Пойду к Черзаровым, а от них позвоню.
— Уже соскучился? — встретила меня Надежда. — Иди в комнату, дочь сама собралась к тебе бежать.
Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что дочь скоро станет женой. Ничего, рано или поздно это случилось бы, а у неё останется Ольга.
— А я собралась идти к тебе, — сказала Люся. — Учебники надоели, хочется заняться чем-нибудь другим.
— Хочешь в парк? — спросил я.
— Ещё как хочу!
— Тогда собирайся, а я пойду звонить.
Машину ждали у подъезда минут пять.
— Здравствуйте, ребята, — поздоровался шофёр, открывая свою дверцу. — Садитесь на задние сидения.
Рядом с ним сидел спортивного вида парень лет двадцати пяти.
— Как вас зовут? — спросил я. — Нам постоянно с вами ездить, а в прошлый раз не познакомились.
— Виктор, — представился он. — Охрана у вас может меняться. Сегодня со мной Сергей.
Лет ему было за сорок, но если хочет, чтобы называли по имени...
— Куда положить сумки? — спросила Люся.
— Положите на пол, чтобы не мешали. Куда едем?
— Мы хотим погулять в парке, — сказал я. — Надоело сидеть в четырёх стенах. Сами выберите, куда ехать, я плохо знаю Москву.
— Поедем в Тимирязевский парк, — решил он. — И недалеко, и парк хороший. Захлопните хорошо дверцу!
— Мне приказали спросить, нет ли у вас проблем, — сухо сказал наш охранник.
По-моему, он был недоволен поездкой.
— Недовольны тем, что приходится тратить на нас время? — спросил я. — Изливайте недовольство на своё начальство, а не на нас. Я тоже не в восторге от вашей опеки и прекрасно воспользовался бы метро.
— Мне приказали спросить, нет ли у вас просьб, — не отвечая, повторил Сергей. — Если хотите, можете передать через меня.
— У меня только одна просьба, — сказал я. — Передайте своему руководству, а оно пусть отправит выше. Я хочу, чтобы вы сняли прослушку и с моей квартиры, и с квартиры Черзаровых. Не уберёте сами, обращусь на самый верх и найду, как вас отблагодарить.
— Не понимаю, чем ты недоволен, — неприязненно сказал Сергей.
— Не понимаешь, значит, тупой! — рассердился я. — По-твоему, я должен писать кипятком от счастья из-за того, что вы прослушиваете мою спальню? Может, вы и в туалете повесили микрофон, чтобы записывать, как мы пускаем газы? Вот ведь козлы! Поставили микрофоны в квартире и хотят, чтобы я радовался! Вы бы ещё повесили кинокамеры!
— Дать бы тебе по шее... — вздохнул Сергей.
— Размечтался! — зло сказал я. — Давай выйдем из машины и попробуешь. Может, и не получится. Приезжал недавно один из ваших меня проверять, так я его удивил. Синяк на боку точно оставил. Смотри, чтобы и тебе так же не удивиться!
— Ген, успокойся! — попросила Люся. — Сказал, а зачем ругаться? Он, что ли, приказал ставить эти микрофоны?
— Ладно, — сказал я. — Он меня разозлил тем, что считает это нормальным. Понимаешь? Любому человеку будет дико жить в таких условиях. Это всё равно что ходить голым по улице. Не смертельно, но неприятно.
— Всё, спорщики, приехали, — сказал Виктор, останавливая машину возле входа в парк. — Давайте на выход. Я сейчас отъеду и вас догоню.
Мы шли по аллеям отдельно от сопровождения. Виктор с Сергеем держались метрах в двадцати позади нас.
— Не ожидала, что ты будешь так ругаться, — сказала Люся, взяв меня под руку.
Я и сам этого не ожидал. Видимо, сказалась нервотрёпка первых дней пребывания в Москве. Я тогда никому не показал свой страх, хотя Брежнев, кажется, догадался. Я хорошо знал, чем всё может для нас закончится. Если бы не медитации, сорвался бы ещё раньше.
— Немного перенервничал, потому и высказался. Ничего, съедят. Давай тебя развеселю. В три часа ночи стучат в дверь. Мужик смотрит в глазок и видит двух амбалов. "Вам кого?" — спрашивает, а ему отвечают: "Мы из морга". "А у нас никто не умер!" "А у нас план!"
Подруга рассмеялась, и моя ругань была забыта.
— Что было во вчерашней газете, если отец так к ней прилип? — спросила она. — Я хотела посмотреть, но не успела.
— Статья Брежнева, в которой он обосновал необходимость чистки партийного руководства, и постановление о создании механизма такой чистки. Со временем всё может выродиться в ещё одну бюрократическую структуру или заработать на манер мясорубки, перемалывая всех подряд, но если сделают по уму и на постоянной основе, эффект будет большой и долговременный. Это второе постановление, которое появилось по моим материалам.
— А о чём было первое?
— Было постановление правительства СССР о мерах, направленных на сохранение урожая. Наверное, это пошло с подачи Машерова, вряд ли здесь успели бы всё подготовить. Мы теряем больше трети всего, что выращиваем, поэтому это очень важно. Лучше повременить со строительством одной ГЭС и из сэкономленного бетона построить много хранилищ для зерна, овощей и фруктов. Да и в уже имеющихся нужно наводить порядок.
— А было в газетах ещё что-нибудь?
— Я не видел. Но у нас о многом не пишут. Например, вчера в Архангельске должен был гробануться Ил-18. Никто не погиб, и ранения получили только десять человек, но самолёт потеряли. Теперь этого не случится, но и в газетах ничего не появится. В декабре должна была произойти авария беспилотного "Союза" с человеческими жертвами. И никто ничего не узнал бы, как не узнали об аварии шестидесятого года, когда на космодроме сгорели сто человек. Теперь ничего этого не будет. Думаешь, зря с нами возятся? Если предотвратить аварии и смягчить последствия природных катастроф, экономика страны получит колоссальные средства. Не меньше можно получить со временем и от новых технологий. Наша главная беда — это управление, теперь, похоже, взялись и за него.
— Значит, всё хорошо?
— Всё движется в нужном направлении, но это только первоочередные меры. Экономику нужно реформировать по-настоящему, только не сейчас, а позже. Нынешнее руководство на это неспособно, поэтому оно должно выполнить своё дело и уступить место другому. А потом придётся реформировать общество. Без этого скоро достигнем потолка. Будет намного лучше, чем в моей реальности, но этого недостаточно. Ладно, мы с тобой не о том говорим. Смотри, какое небо! Приедем, и начну писать тебе стихи!
На следующий день, в десять утра, нам позвонили.
— Геннадий, через пять минут жди возле подъезда, — услышал я голос Елены. — Люсю с собой не бери.
Было пасмурно и прохладно, поэтому я надел вельветовую куртку и спустился вниз, предупредив перед этим куратора.
— Мне звонили, — сказал он. — Спускайся и жди, они сейчас подъедут.
Ждать не пришлось: как только я вышел из подъезда, возле него остановилась "Волга".
— Быстро в салон! — выглянула Елена. — Садись назад.
Машина и водитель были другие.
— Куда едем? — спросил я.
— С тобой хотят поговорить, — ответила она. — Не задавай вопросов, скоро всё узнаешь.
Ехали недолго: уже через двадцать минут Елена завела меня в большую трёхкомнатную квартиру. В гостиной сидел Суслов.
— Оставьте нас, — сказал он Беловой и обратился ко мне: — Садись, нужно поговорить. В нашу прошлую беседу ты сказал, что обо мне почти не было публикаций. Соврал? С Брежневым ты был откровенней. Даю слово, что всё, что ты сейчас скажешь, останется без последствий. Мне важно знать.
— Не соврал, — ответил я, — кое о чём умолчал. Зачем вам это слушать? Вы уже не сможете измениться сами и изменить стиль работы.
— Я жду.
— Ну как хотите. Публикаций действительно было мало. В них отмечался ваш крайний консерватизм и зажимание интеллигенции, причём часто без причин. Вы запрещали к продаже уже отпечатанные книги, заявляя, что на идеологии не экономят. Были запрещены отдельные театральные постановки и показ фильмов. В немногих случаях это было оправдано, в остальных... Наша цензура была слишком жёсткой. Нельзя, Михаил Андреевич, постоянно затыкать людям рот и ожидать, что они будут вас любить. Кому мешали песни Высоцкого? На них потом выросло два поколения молодёжи, а он стал Народным артистом! Все слушали его магнитофонные записи, а при вас Владимиру запретили выступать. Ну были у него блатные песни, но с эстрады-то он их не пел! А вы думали, что стоит чуть ослабить удавку, и вскоре у нас всё зальют грязью. Когда обсуждался вопрос отмены цензуры вы сказали: "Известно, что между отменой цензуры в Чехословакии и вводом советских танков прошло всего несколько месяцев. Я хочу знать, кто будет вводить танки к нам".
— Ты действительно считаешь, что цензуру можно убрать?
— Я такого не говорил. Её не убрали и при капитализме. Всё, что противоречит Конституции и может быть государственной тайной, должно запрещаться, а авторов нужно брать на карандаш, а то и сажать. Но такого реально очень немного.
— А я, значит, перегибал палку?
— Перегибали. В семьдесят третьем году едва не зарубили уже отснятый многосерийный фильм о наших разведчиках "Семнадцать мгновений весны". Фильм, в котором не было ничего попадающего под цензуру. Когда его передавали, у телевизоров сидели все, у кого они были. В дни показа даже падала преступность. Вам не понравилось то, что в фильме не отражён подвиг народа в войне, а он о работе нашего разведчика в самом сердце Германии. Правильно вам возразил председатель КГБ, что весь советский народ не мог служить в ведомстве Шелленберга. Вы попросили, я рассказал.
— У тебя есть какие-нибудь проблемы?
— У кого их нет! — сказал я. — Извините, но я считаю установку микрофонов в наших квартирах издевательством. Или мне верят, или нет. Я могу понять, когда прослушивают рабочий кабинет или гостиницу, но квартиру — это уже слишком!
— Кто-то перестарался, — сказал он. — Всё уберут. Дальше.
— Из-за нашего переезда сестра пропустила год для поступления в институт. Я хочу попросить об одолжении. У неё красивая внешность и большие способности к танцу. Много лет выступала в самодеятельности и танцует на профессиональном уровне. Я хотел бы, чтобы её посмотрели в ансамбле Моисеева. Вряд ли они её возьмут, но Игорь Александрович может что-нибудь посоветовать. У Александрова женщины пока не танцуют, а я не знаю других танцевальных ансамблей.
— Я поговорю с Игорем Александровичем, — пообещал он. — Вам позвонят. Ещё?
— Спасибо, это всё.
— В ближайшее время тебе принесут вопросы по следующему году. Там есть неясности, постарайся дать ответы.
На следующий день опять позвонила Елена.
— Сестра дома? Скажи, чтобы была готова, сейчас я за ней приеду.
— Собирайся! — сказал я Татьяне. — Сейчас приедет Белова и отвезёт тебя на смотр к Моисееву. Вряд ли они тебя возьмут, но, может быть, рекомендуют в какой-нибудь ансамбль рангом пониже. Дай щёку, поцелую. Ни пуха ни пера!
Я вытолкнул ошеломленную сестру за порог и вышел сам.
— Успокойся, если будешь мандражировать, не сможешь себя показать.
