Я остановил запись, перемотал плёнку и снял бобину. Вовремя отчитался: щёлкнул входной замок и в квартиру вошла Елена.
— Здравствуй, — сказала она. — Уже закончил?
— Всё, что смог быстро вспомнить, надиктовал, — ответил я. — Передайте, что через неделю буду готов к экстернату. Буду очень признателен, если Людмиле устроят экстернат по отдельным предметам. У неё нет моих знаний, а для меня важно, чтобы она разделалась со школой за этот учебный год.
Неделя прошла буднично, и ни в школе, ни дома ничего примечательного не произошло. В воскресенье за нами заехала Елена и отвезла на квартиру Брежнева.
— Возьми, — протянул я радостно встретившей нас Вике "Волкодава". — Там кое-что написано.
— Ух ты! — воскликнула она, раскрыв книгу. — Мне никто из писателей не дарил книг! У меня уже есть твоя книга, только без подписи. Дед взялся читать, но ему вечно некогда.
— Вика, что ты держишь гостей на пороге? — заглянула в прихожую Виктория Петровна. — Разувайтесь, мойте руки и идите на кухню, будем пить чай.
— У нас сегодня "Наполеон", — сообщила Вика. — Дед его любит, поэтому не покупает.
— Не понял смысла твоих слов, — сказал я, пропуская Люсю в ванную комнату.
— Чего тут непонятного! Ты не видел, как он ест? У меня мать не ограничивает себя в еде, а он страшно боится переесть. А я из-за этого страдаю.
— Я отдам тебе свой кусок, страдалица, — пообещал я, в свою очередь моя руки.
— Торта хватит, — вздохнула она, — но разве им надолго наешься? Идите на кухню, а я отнесу книгу.
После чаепития с действительно прекрасным тортом Леонид Ильич увёл меня в комнату, которая использовалась им в качестве кабинета.
— Садись, — сказал он, — нужно поговорить. Слышал я твои ответы. У нас возникли разногласия по поводу арабской войны. Косыгин и сейчас считает, что нельзя допустить уничтожения Израиля, а некоторым твоё предложение показалось заманчивым. Ты только дополнял ответами те сведения, которые записал раньше, а теперь я думаю, что будет полезно по некоторым вопросам выяснить мнение того, кто всё это пережил.
— Не уничтожат они его, Леонид Ильич, — сказал я. — У арабов больше техники, но у израильтян она немного получше, и они умеют воевать и не подставятся так по-глупому, как арабы. Но и блицкрига уже не получится. Уничтожат друг у друга большую часть техники, а потом мы со Штатами постучим кулаком по столу. Нельзя допустить усиления Израиля. Беда ваших аналитиков в том, что они за деревьями не видят леса. Чтобы иметь полное представление о том, что к чему приведёт, нужно не читать мои записи, а всё это пережить или мне настрочить многотомный роман истории своей жизни с описанием всего важного, что видел и слышал. Я ведь после пятнадцатого года больше записывал природные катастрофы, поэтому вам трудно увидеть, к чему всё придёт.
— Да, я заметил, — сказал он, — а с чем это связано?
— Я сильно устал от писанины и не был уверен в том, что тетради попадут по назначению и будут использованы. И ценность последних записей невелика. Очень многое не повторится, разве что будет полезно посмотреть, к чему всё катилось. А после двадцатого года я уже многим и не интересовался, а кое о чём не упомянул специально.
— А почему? Какие могут быть причины?
— Есть очень опасные знания, — объяснил я, — и не менее опасные идеи. Для примера можно взять ядерное оружие. Представьте, что случится, если оно будет у всех стран.
— По твоим записям в семидесятом году заключат договор.
— Заключат, — подтвердил я, — а кто его подпишет? В большинстве это те, для кого иметь ядерные арсеналы — неподъёмная задача или у кого они уже есть. Я приведу один пример. Сейчас темнокожие американцы борются с расизмом белых. Мартин Кинг организует свои компании гражданского неповиновения, а впереди бунты в гетто и "чёрные пантеры". Но я уверяю, что расизм темнокожих ничуть не лучше, и американцам придётся с ним столкнуться. Одно время рождаемость в темнокожих семьях сильно упала, но потом опять пошла вверх. Усилилась и эмиграция из стран Африки. Незадолго до моего ухода темнокожим был каждый третий житель США. Нашлись люди, которым это не понравилось. К тому времени генетика добилась огромных успехов. Были полностью расшифрованы геномы людей всех рас, а разработанные методики позволили учёным создавать микроорганизмы с почти любыми свойствами. Такая власть над природой, да ещё при отсутствии должного контроля, порождает много проблем. Игры с геномом микроорганизмов опасны тем, что искусственные не обладают стабильностью тех, над которыми работала природа. Они могут так измениться, что очень неприятно удивят своих творцов. Но сейчас я расскажу не об этом. Печально известная организация ку-клукс-клан сделала заказ крупной частной фирме на изготовление лекарства от засилья чёрных. Наверное, их кто-то хорошо финансировал, потому что на эти работы были затрачены сумасшедшие деньги. Фирма сконструировала микроорганизм, который мог размножаться только в представителях негроидной расы. Обычные средства на него не действовали. Он не убивал, а вырабатывал вещества, в десятки раз снижающие вероятность зачатия. Разработчики заложили ограничения на скорость размножения микроорганизма, поэтому заражённые практически ничего не чувствовали. Людей начали массово заражать через продукты питания, главным образом напитки. А дальше зараза могла передаваться самыми разными способами.
— Они снизили рождаемость? — спросил Брежнев.
— Если бы снизили, они её фактически ликвидировали. Что произошло, когда всё открылось... Белая Америка умылась кровью. Там и так последние десятилетия творилось чёрт-те что, а тут ещё это.
— По твоим записям чёрт-те что творилось не только у них, а почти по всему миру, — заметил он.
— Чего вы хотите? Основная причина в перенаселении, и наиболее актуально это там, где людей и без того много. Американцы опоздали со своим лекарством.
— Не понял, — сказал Брежнев. — Ты считаешь допустимыми такие приёмы?
— Нужно ограничить рождаемость, — ответил я. — Не так радикально, но обязательно. Лучше насильно избавиться от лишних ртов сейчас, чем потом гибнуть всем. Для чего рождались дети в Африке, если в моё время выживал и становился взрослым только каждый пятый ребёнок? Во многих странах Азии было ничуть не лучше, а ведь и у монголоидной расы свой геном. Земля не так велика, как думают некоторые, и её ресурсы не бесконечны, а уходить нам будет некуда. Есть, правда, другие реальности, но вряд ли мы сможем в них попасть, просто не успеем.
— Но ведь ты что-то имел в виду, когда говорил о спасении мира? Пусть наша страна не развалится и вырвется вперёд, вряд ли мы сможем управлять остальными.
— Можно попробовать, — сказал я. — Есть способы. В крайнем случае попытаемся спасти только своих. Сейчас рано об этом говорить. Боюсь, что такие люди, как Суслов, не только не захотят меня слушать, но сделают всё, чтобы не услышали другие.
— Зря у тебя сложилось такое мнение о Михаиле Андреевиче, — не согласился Брежнев. — Он замечательный человек и прекрасно к тебе относится.
— Я не сомневаюсь в его человеческих качествах. Просто у таких, как вы, личные симпатии к людям влияют на оценку их деятельности, а у таких, как он, чётко разграничено, что для домашнего употребления, а что для работы. Ваша позиция более приятная, его — более жизненная. Только на многие вещи мы с ним смотрим по-разному.
— На него сильно подействовал ваш последний разговор. Он не думал, что останется в памяти людей держимордой.
— Важны не намерения, а дела, — возразил я. — В чём-то он был прав, в чём-то — нет. Я рассказал всё, что знал, захочет — сделает выводы. Только меняться в его возрасте...
— Ты просил насчёт экстерната. Я поговорил с Елютиным, он не возражает.
Ещё бы он возражал!
— Зря вы, Леонид Ильич, вышли на министра, — сказал я. — Мы уже засветились по полной программе с визитами к вам. Сплетен будет... Наверняка и Вика растрезвонила знакомым. И машина эта...
— Машина отвезла, высадила, и всё. Не вы одни такие. Думаешь, привлечёшь меньше внимания с толпой телохранителей? А без охраны вас никто отпускать не станет. Есть намерение заняться тобой всерьёз. Если получится, опеку можно будет уменьшить, но присматривать за вами будут долго. А слухи... Вы всё равно не останетесь в тени. Пусть это считают моей слабостью к молодым талантам. Чем думаешь заняться после окончания школы?
— Мы хотим поступить на актёрский факультет ВГИКа.
— Почему туда? — удивился Брежнев. — Вот уж не ожидал. Захотелось славы? Может, задействовать тебя в программе? Для начала поработаешь в ЦК комсомола, потом вступишь в партию. Переведём в аппарат ЦК и...
— Леонид Ильич, извините за то, что перебил. Я не отказываюсь ни от партийной работы, ни от политики, но не сейчас. Я ведь тогда всё-таки устал от жизни. Не вообще, а от той, какая у меня была. Я ничего не захотел повторять. У меня была хорошая работа и прекрасная семья, но жизнь — это не старая интересная книга, которую хочется снять с полки и перечитать. Вот мне и захотелось попробовать себя в кино. По сути, для меня это будет отдых. Техническое образование у меня есть, даже два, теперь будет гуманитарное, а потом, может быть, закончу Высшую партийную школу. И писательство я пока не собираюсь бросать, и песни. Жизнь впереди длинная, если кто-нибудь не укоротит, так что хватит времени всё попробовать.
— Да, завидую, — сказал он мне. — Жаль, что не дотяну до прихода вашей девчонки, я не отказался бы прожить жизнь второй раз.
В гостях у генсека были до самого вечера. Вика опять принесла гитару, и мы спели новые песни.
— Ты говорил Михаилу Андреевичу о Высоцком, — сказал Брежнев. — Несколько раз о нём слышал, но не слушал ни одной песни. Можешь что-нибудь исполнить?
— В следующем году должен выйти фильм "Вертикаль" с его участием. Он будет петь в нём несколько песен об альпинистах. А я разучил пока только одну. Она из моих самых любимых. Владимир напишет её только к концу жизни для фильма о Робин Гуде. Я не собираюсь красть у него песни и эту разучил только для своих. Вам спою.
Вика с Викторией Петровной были на кухне, и я мог говорить свободно.
— Лестно попасть в число "своих", — хмыкнул Леонид Ильич. — Люся, позови моих с кухни, пусть тоже послушают.
— Предупреждаю, что песня не моя и говорить о ней никому нельзя, — сказал я женской части семьи Брежнева. — Вика, это в первую очередь касается тебя. Раззвонишь — и мы с тобой незнакомы. Доступно? Вот и хорошо. Называется она "Баллада о борьбе". Средь оплывших свечей и вечерних молитв, средь военных трофеев и мирных костров жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф...
Я вкладывал в пение душу, но до Высоцкого было далеко.
— Липли волосы нам на вспотевшие лбы, и сосало под ложечкой сладко от фраз, и кружил наши головы запах борьбы, со страниц пожелтевших слетая на нас.
— Непривычно написана, — сказал Брежнев, когда я закончил петь, — но цепляет. Я выскажу Суслову своё мнение, думаю, что у автора больше не будет сложностей с выступлениями.
Вскоре мы попрощались и уехали домой. А во вторник, на большой перемене, меня вызвали к директору.
— Мне позвонили из министерства, — сказал он, глядя на меня с укоризной. — Попросили оказать тебе содействие в сдаче экзаменов экстерном. Наша школа имеет право на экстернат, поэтому я не вижу сложностей. Мог бы обратиться ко мне.
— Я просил не за себя, а за Черзарову, — начал оправдываться я. — Я могу хоть сейчас сдать все предметы за оба класса, а ей это сложно.
— И чего вы хотите? — спросил он. — Мне о ней не говорили.
— Мы хотели, чтобы у неё принимали экзамены по одному. Сдала годовой, и освобождается от дальнейших посещений этих уроков. Это позволит сосредоточиться на следующем. Если вы сами не сможете это решить, тогда попытаюсь сделать я.
— Садись и пиши заявление, — сказал он и продиктовал мне текст. — О Черзаровой пока ничего не скажу, нужно проконсультироваться.
— Как только я исчезну, готовься к наплыву ухажёров, — предупредил я подругу. — Жаль, что я не учил тебя драться. Сильная и гибкая девушка, а не сможешь грамотно дать по морде. Сегодня же научу одной связке, будешь потихоньку отрабатывать. Умение кому-нибудь врезать пригодится. Лишь бы самому не попасть тебе под горячую руку.
Вечером отец сообщил, что его посылают в служебную командировку в Минск.
— Заедешь в наш полк? — спросил я, почувствовав, что успел соскучиться и по городку, и по бывшим одноклассникам.
Ведь хотели съездить, когда жили в Минске, да вечно мешало не одно, так другое. Когда теперь удастся вырваться! Наверное, многие из нашего класса уже уехали.
— Если будет такая возможность, обязательно съезжу, — ответил он. — А что ты хотел?
— Зайди к Кулаковым и передай для Сергея наш адрес. Скажи, чтобы и он прислал свой, когда демобилизуют отца и им дадут квартиру. Я не горю желанием сейчас переписываться, но не хочу потерять его из виду. Кстати, ты не хочешь уйти на пенсию?
— Зачем? — сказал отец. — Я не усижу дома, пойду куда-нибудь работать. Пока не гонят, буду служить.
Неделя прошла без происшествий, и только в субботу директор сообщил, что с понедельника у меня сдача экзаменов.
— Возьми график, — сказал он. — Будешь сдавать в день по два экзамена. За две недели управишься. Когда к сдаче экзаменов будет готова Черзарова, пусть подойдёт ко мне.
— Какой предмет и когда будешь сдавать первым? — спросил я, когда шли к машине.
— Через неделю сдам русский, а потом литературу. Месяца за три отчитаюсь за девятый класс и возьмусь за десятый. Чем займёмся в воскресенье? Надоело сидеть дома. Давай опять съездим в парк? Или попробуем сходить в театр. Чего кривишься? Как можно стремиться стать артистом и не любить театр?
— Я не люблю не театр, а в него ходить. Сколько ни ходил, только один раз было нормально видно и слышно. Мне было девять лет, а показывали "Свадьбу с приданым". Я тогда запомнил все песни. Хочешь, спою? Из-за вас, моя черешня, ссорюсь я с приятелем...
— Пошли быстрее! — Она схватила меня за руку. — И хватит петь. Слушать тебя без гитары...
Мы шли в проходе между домами и поблизости никого не было, поэтому я схватил её в охапку и принялся целовать.
— Безобразие! — заорала из окна какая-то женщина. — Совсем стыд потеряли! Милиции на вас нет!
— Кто там кричал? — спросил Сергей, когда мы сели в салон "Волги".
— Глазастая баба с неустроенной личной жизнью, — ответил я. — Поехали домой. Виктор, как бы нам завтра выехать куда-нибудь на природу?
— Если не передумаете, позвоните, — отозвался он. — Только на завтра обещали дождь.
— Завтра у вас будут гости, — предупредил Сергей, — поэтому лучше до двенадцати ничего не планировать.
— Ладно, — сказал я, — если надумаем, позвоним.
Машина въехала в наш двор и остановилась у подъезда. Мы вышли из салона, поднялись на свой этаж и зашли в квартиру Люси. Моя мама общалась с Надеждой на кухне, а рядом с ними обедала Ольга. Отец уехал в Минск, а Таня уже вторую неделю работала, поэтому моя мама почти весь день пропадала у Черзаровых.
