— И чем это закончится? — спросил Николай.
— ФРГ не выгоден бойкот торговли, поэтому немцы через несколько лет на него наплюют, а потом то же сделают и остальные. Составят список товаров, которые нельзя нам продавать, и на этом успокоятся. Мы сейчас очень быстро развиваем экономику и уменьшаем зависимость от Запада. Наше государство во многом уникально и могло бы почти обойтись без внешней торговли. Не сейчас, а лет через двадцать-тридцать. Покупали бы только такие товары, как кофе и бананы. Конечно, невыгодно всё производить у себя, а помимо выгоды у торговли есть и политические аспекты. Чем выше зависимость между соседями, тем меньше вероятность конфликтов. Война становится невыгодным делом.
— Зачем тогда было разрушать Израиль? — спросила Белохвостикова. — Сами себе навредили!
— У нас никто не собирался его разрушать, но судят не по намерениям, а по делам.
— А как идут съёмки фильма по твоему сценарию? — спросил Талгат. — Уже полгода снимают.
— Там очень много работы, — ответил я. — Вы уже определились, где будете встречать Новый год?
— Кто где, — ответил Николай. — У меня уже есть компания. Но на вечере в институте будем. Вы ведь придёте?
— Мы не отрываемся от коллектива, — сказала Люся. — Будем в обязательном порядке. Ребята, после окончания института нам дадут отдохнуть. Нет желания сделать это вместе?
— Я хотел съездить к родителям... — заколебался Николай.
— Успеешь, — сказал я. — Я предлагаю совершить поход в горы с выходом к морю. Точнее, выйдем недалеко от озера Рица и автобусом едем в Сухуми, а там с недельку поживём дикарями на побережье. На всё уйдут две недели, так что будет у тебя возможность съездить домой. Оборудование возьмём напрокат, а инструктора я обеспечу.
— Лучше гор могут быть только горы! — запел Талгат. — Я иду! Даже один пойду, если вы откажетесь.
— Пожалуй, я тоже пойду, — решил Николай. — Надо поспрашивать наших в студии, может, будут желающие. Шесть человек всё-таки маловато.
— Ну и я пойду, — присоединилась Бондарчук, — особенно если будут нести меня или хотя бы мой рюкзак.
— Я не против, но нужно посоветоваться с родителями, — сказала Белохвостикова. — А инструктор точно будет? Тогда, наверное, разрешат.
Посидев с полчаса, друзья ушли.
— Пойдём сегодня к родителям? — спросила жена. — Если честно, не хочется. Устала за сегодня. Занятия, съёмка, эти посиделки. Давай раньше ляжем?
— Неудобно, — ответил я. — Два шага ступить. Ты убирай со стола и стели постель, а я схожу.
Через двадцать минут мы уже выключили свет и легли в кровать.
— Ген, — сказала Люся, — а мы сами летом куда-нибудь поедем?
— Можно съездить в Минск к Деменковым, — предложил я. — Мы их уже столько лет не видели. Заодно поздравим с заключением брака.
Три месяца назад Сергей прислал письмо, в котором сообщил, что поженился с Ирой вопреки желанию её родителей и сейчас они живут вместе с его отцом.
— Я только "за". А в городок не заедем?
— Можно и заехать, — согласился я, — только там ведь уже нет никого из ребят. Даже если служит кто-то из их родителей, сами они учатся или работают в других местах. Разве что посмотреть на дома и на школу, да прижаться щекой к деревьям, которые помнят тебя маленькой. Только ты слишком молода для тоски по детству. Вот лет через пятьдесят приедем и будем тереться о кору вдвоём.
Утром позвонили и предупредили, что в институт отвезут только Людмилу, а я нужен по делу.
— Что-то случилось, — сказал я жене, когда мы спускались к машине. — Раньше таких вызовов не было.
Рядом с шофёром в приехавшей машине сидел охранник. Мы поздоровались, заняли места сзади, и шофёр погнал машину к институту. Высадив Люсю, он через пятнадцать минут въехал в ворота на территорию Кремля. Сопровождающий о чём-то переговорил с охраной и вернулся к машине.
— У вас есть с собой оружие? — спросил он. — Давайте сюда, вам его вернут, когда поедете обратно.
Я молча достал и отдал ему пистолет. Надо было вообще его не брать. Он отнёс мой ствол и сел в машину рядом со мной.
После двух проверок документов меня пропустили в комнату для заседаний, в которой за большим столом сидели четверо. Я их знал: Брежнева и Суслова лично, а Косыгина и Громыко по фотографиям. Представил, как подхожу к столу и говорю им: "Здравствуйте, товарищи!", и стало смешно.
— Здравствуйте! — поздоровался я.
— Здравствуй, — повернулся Брежнев. — Что ты застрял в дверях? Быстро иди сюда и садись. Нужно кое-что обсудить. Андрей Андреевич, объясните ему в двух словах.
— Вас вызвали вот из-за чего, — сказал Громыко. — Польское правительство было вынуждено объявить о повышении цен на ряд продуктов питания, и это вызвало сильный рост недовольства. Противники коммунистического режима организовали забастовки в большей части страны. По вашим записям недовольство удалось устранить, заменив Гомулку на Герека, но масштаб выступлений таков, что есть опасения неконтролируемого развития событий. Кое-кто предлагает использовать войска. Мнения разделились, а международный отдел ЦК затрудняется дать оценку событиям.
— Хотите, чтобы их оценил я? Как-то это несерьёзно.
— Слушай, Геннадий! — раздражённо сказал Брежнев. — Сейчас трудно сказать, что явилось причиной расхождений, но обстановка очень серьёзная. Никто не говорит, что твоё мнение будет учтено, но мы хотим его услышать! Говори, не тяни время.
— Я считаю, что Польша — это гнойник. Никогда она не была нашим союзником или другом и не будет. Корни неприязни в последних трёх сотнях лет нашей истории. Мы уничтожили идею "Великой Польши", а потом и вовсе подгребли её под себя, заставляя плясать под свою дудку. Сколько крови пролилось с обеих сторон! Для поляков существуют только поляки. Они уже при социализме очистили свою страну от немцев и евреев и не выстрадали свой общественный строй. Им его навязали, и у него нет прочной социальной базы. В моей реальности поляки притихли не из-за замены Гомулки, а из-за того, что Герек нахапал кредитов у нас и на Западе, позволяя им жить в долг. А когда в восьмидесятом пришла пора возвращать долги, пришлось опять менять руководство и вводить военное положение. И родилась "Солидарность"! Мы гнали им караваны с продуктами, а они избивали наших водителей и жгли грузовики со сливочным маслом! Все вложенные в них деньги пропали. К нам тогда приходили стойки для ЭВМ из Польши, так гадили прямо на электронные блоки! Откроешь, а там засохшее дерьмо! Это Ярузельский мог применить силу, он был свой! Попробуйте это сделать вы. Вряд ли Войско Польское будет так же спокойно смотреть на оккупацию страны, как смотрела в моей реальности чехословацкая армия. Мы умоемся кровью и зальём ею всю Польшу. И что потом? Ну задавим мы их ещё раз. Какой в этом смысл?
— Подпустить американцев к нашим границам? — спросил Суслов, с неприязнью глядя на меня. — И хороший пример остальным!
— Зря вы смотрите на меня, как на врага народа, Михаил Андреевич! — рассердился я. — Мне это нравится не больше вашего. Предложите выход! Их, собственно, только два: или давить поляков, не жалея ни их, ни себя, или кормить и лелеять тридцать миллионов человек, большинство из которых спят и видят, как бы вогнать вам в спину нож. Есть ещё один вариант: не делать вообще ничего, пусть они разбираются сами. Какой это к чертям социализм, который должен держаться на наших штыках или подпитываться нашим маслом! Мы выстрадали свой строй, поэтому и смогли столько выдержать и выстоять в тяжелейших условиях. Придут американцы? Ну и что в этом такого? В моей реальности они тоже пришли и даже хотели притащить свои ракеты якобы от иранцев. Потом передумали. А знаете почему? Не из-за того, что исчезли классовые противоречия. Мы для них в любом качестве будем конкурентами, мешающими строить американский мир. Только сам мир изменился. Слишком сильно оказались связаны разные страны. И рвать эти связи можно только тогда, когда ты уверен в результате, да и то может быть больно. Накопили горы оружия, затратили на это сумасшедшие ресурсы, но так и не пустили его в ход. Пусть и сейчас что-нибудь притянут. У нас нечем будет ответить? Я думаю, что это выйдет дешевле, чем подкармливать Польшу. А пример для других... Даже в восемьдесят девятом полякам долго было ой как несладко! Кто-то разбогател, а большинство положило зубы на полку. Потребовалось не так уж много времени, чтобы "Солидарность" бастовала уже против своего президента. И всё это с учётом наших вложений, сейчас им придётся ещё хуже. Сейчас Польша получает наши товары, в том числе и нефть, за бесценок, пусть попробуют их заработать. А нам надо работать так, чтобы друзья смотрели не на этих отщепенцев, а на нас самих! Смотрели и завидовали! Если будем жить лучше других, вам не понадобится и аппарат пропаганды!
— Значит, пустить всё на самотёк? — спросил Брежнев.
— Я такого не говорил, — запротестовал я. — Пусть разбираются сами, но это не значит, что польским товарищам нельзя подсказать и помочь. Только помогать не слишком сильно и один раз. Гомулку в любом случае нужно менять хотя бы на того же Герека. Правительство пойдёт на уступки, но и профсоюзы должны помочь. А воевать не советую. И ребят много потеряем, и репутацию угробим больше, чем американцы после Вьетнама. Они убивали каких-то азиатов, а мы убьём поляков, а они почти европейцы.
— У вас есть что добавить? — спросил Громыко.
— Есть, — зло ответил я. — Зачем меня притащили в Кремль? Нельзя было поинтересоваться моим мнением как-то иначе? Сказали бы, и я надиктовал бы всё на ленту! Долго продержится версия о ваших любимчиках, если студента ВГИКа будут возить консультировать правительство? А это видели с полсотни самых разных людей, и всем рот не заткнёте, кто-нибудь всё равно что-то ляпнет. И охрана узнала о том, что скромный киношник таскает ствол. Нельзя было сразу предупредить, куда меня повезут, чтобы я его не брал? Я понимаю, что вам нужно срочно принимать решение, но час-другой роли не играет.
— Не заводись, — сказал Брежнев. — Виноваты спешка и нервотрёпка. Немного не додумали, но ничего страшного в этом нет. Ты сейчас в институт?
— Да, но сначала съезжу домой, отвезу оружие.
Когда я приехал на занятия, все наши были в студии.
— Как идут съёмки? — спросил Герасимов. — Татьяна давно не звонила, вся в делах и заботах.
— Я тоже была в Бутырке, — подсказала мне жена свою версию моего отсутствия. — Жуть!
— Здорово всё оборудовано, — сказал я, — и работают с энтузиазмом. Должен получиться хороший фильм.
Теперь придётся звонить Лиозновой и упрашивать, чтобы подтвердила моё присутствие на съёмках, если вдруг позвонит учитель. Не хотелось, чтобы он уличил меня во лжи.
Больше меня не беспокоили из-за Польши. В газетах было упоминание о недовольстве части поляков временно возникшими трудностями, а на телевидении об этом не говорили. Как я узнал позже, диалог с оппозицией позволил приглушить недовольство и прекратить забастовки. Цены немного уменьшили, предоставили ряд свобод профсоюзам и организовали при правительстве консультативный комитет по экономическим вопросам, куда вошли Лех Валенса и ещё кое-кто из числа оппозиционеров. Вот и прекрасно, пусть попробуют не болтать, а работать.
Учиться мы прекратили за три дня до праздника и начали готовиться к студенческому вечеру. Программа была простая: сначала концерт силами актёрского факультета, потом чаепитие и танцы. Выступали не все. Отбор выступавших вели сами студенты в своих студиях. Мы спели на вечере две новые песни. Первой была "Снег кружится", а второй — "Мечта". Жена, как всегда, играла на рояле, а я рядом профессионально терзал гитару и выкладывался полностью, потому что для "Мечты" голос был слабоват.
— Вслед за ней, за мечтою иду я, всё сильней в мыслях тебя я целую. Может быть, в снах коротких ночами, может быть, я тебя повстречаю.
Закончились последние слова припева, и нам стали бешено аплодировать. Всё-таки запись на студии не сравнить с выступлением перед публикой, которая не жалеет рук, чтобы выразить свой восторг.
— Жаль, что вы не выбрали эстраду, — сказала Белохвостикова, когда мы вернулись за столик к друзьям. — Хороших артистов больше, чем хороших исполнителей, а песни у вас — это чудо!
— Так ведь мы не отказываемся петь, — сказала Люся. — А хорошего никогда не бывает много. Вот пойду в декрет и буду только петь.
— Уже? — спросил Николай. — А как же кино?
— Нет, это я говорю вообще, — порозовела жена. — Когда-то ведь будут дети. Давайте помолчим, а то мешаем другим.
— Пить чай под Новый год — это маразм! — проворчал Талгат, когда закончился концерт и началось чаепитие. — Николай, доставай рюмки.
Ерёменко достал четыре маленькие рюмки, которые Нигматулин заполнил чем-то розовым из маленькой бутылочки.
— Коньяк, — пояснил он мне. — Вам не предлагаю, пейте свой чай. Можете выпить и мой.
— Я лучше съем твоё пирожное, — сказала Люся. — С коньяком оно не сочетается, а с чаем будет в самый раз.
На танцах я жену не видел. Её как забрали в самом начале, так и перехватывали друг у друга до окончания вечера. Я не сильно расстроился: пусть у неё будет хоть какое-то разнообразие, а красивых девчонок на вечере было много, так что я не пострадал.
Когда всё закончилось, я позвонил насчёт машины и вместе с остальными начал приводить актовый зал в первозданный вид. Нашего шофёра не было, поэтому прислали дежурную "Волгу". Я поговорил с водителем, и он, прежде чем отвезти нас, развёз по домам наших друзей.
— Прекрасно отдохнули! — сказала жена, когда зашли в квартиру. — Хорошо, что сегодня только тридцатое и завтра будет целый день на подготовку к празднику. Уже почти час, давай быстрее спать.
— Сегодня был разговор о детях, — сказал я. — Как долго мы будем с ними тянуть? У тебя какие планы на этот счёт?
— Очень хочу малыша! — ответила Люся. — Только давай немного подождём. Должна же я сняться хоть в одном фильме! А с маленьким ребёнком можно сниматься только в эпизодах.
Этот Новый год отмечали точно так же, как и в прошлый, только праздничную программу смотрели по новому телевизору.
— Когда будут внуки? — спросил Иван Алексеевич. — До окончания института осталось всего ничего. Или мы раньше дождёмся их от Ольги?
— Я через год тоже буду поступать во ВГИК! — заявила Ольга. — Хочу быть артисткой!
— Не ждите внуков раньше чем через год или два, — ответила Люся. — Вы ещё молодые, так что потерпите.
— Давайте допьём шампанское, — сказала моя мама. — Последний тост. Выпьем за прошедший год! Он и для нас был хорошим и вообще... Война во Вьетнаме закончилась, а новых войн, слава богу, нет.
Действительно, боевые действия во Вьетнаме закончились на четыре года раньше, чем в моей реальности, но война в Индокитае ещё шла. В Камбодже убивали налево и направо, правда, уже сами камбоджийцы.
— Смотрите, какая чудесная погода! — сказала Люся, когда убрали со стола и уже собрались расходиться по квартирам. — Никто не хочет гулять? Какой снег повалил!
— Я пойду с вами! — решила Ольга.
