— Не выступают?
— Киргизы? После Грузии все сидят тихо, как мыши, так что не зря пролили кровь. А с грузинами работает новое руководство. Они люди умные, и всё поймут. Есть, конечно, и шваль, и просто обиженные, но эксцессов уже нет. Нужно было один раз проявить твёрдость и показать стремление идти до конца. Мы показали и проявили, наплевав на хай с Запада. Теперь всё пойдёт тихо. Кстати, в Киргизии стали сами приходить с повинной, раньше такого не было. Я думаю издать постановление о том, что в случае явки с повинной, дела будут рассматриваться с очень большой скидкой.
— Хорошая мысль, — одобрил Брежнев, — поддерживаю. Сейчас у провинившихся нет выхода, только ждать, пока ты до них доберёшься, или пускаться в бега.
— Вы сами побереглись бы, — сказал я Суслову. — Я даже представить не могу, сколько в прошлом влиятельных людей спят и видят вас мёртвым. А ведь вы не рвёте все связи.
— Спасибо за заботу, — кивнул Суслов, — поберегусь. Леонид, уже поздно, я поеду. Вы тоже уже ехали бы.
— Сейчас поедут, — сказал Брежнев. — Будешь уезжать, скажи, чтобы им тоже подогнали машину.
Через полчаса мы подъехали к дому и поднялись к себе. У родителей сегодня уже были, поэтому к ним не пошли и занялись ужином.
— О чём болтали с Викой? — спросил я жену, которая готовила на кухне бутерброды.
— Немного о тебе, немного об институте и много о том, что тебе знать необязательно. Скажи лучше, когда будем снимать фильм. Убил меня в конце первой серии, больше я такого не допущу! Наверное, избавился от родной жены, чтобы Наташка хватала тебя под одеялом за что не надо! И это перед камерой! Совсем потеряли стыд, чуть было не провели в натуре брачную ночь!
— Не надо преувеличивать, — примирительно сказал я. — Это получилось случайно.
— Случайно можно даже зачать ребёнка! Кстати, я уже хочу своего. Только сначала сыграю хоть в одном фильме. Если будешь тянуть, уйду сниматься к Бондарчуку. Он сказал, что будет сценарий специально для меня.
— Будешь бить морды? — спросил я. — Ты же у нас королева мордобоя, лучшая из лучших!
В Каннах жюри присудило моей жене на пару с Натальей приз за лучшую женскую роль. Организаторы кинофестиваля пришли в такой восторг от боевых сцен с участием моей жены, что придумали ещё одну награду для женщин. Назвали её "Королеве боя".
— Сейчас как врежу! — замахнулась она на меня недоеденным бутербродом. — Из-за твоей картины и этого Лю я стала психованная. Тебе Ерёменко не жаловался?
— Нет, а что?
— А то, что он из-за меня пострадал. Вы научили сначала бить, а потом думать, так я никак теперь не избавлюсь от этой науки. Он схватил сзади за плечи, я ему и врезала! Хорошо, что успела остановиться, и он отделался одним ударом.
— Хорошо, что предупредила, — сказал я. — Буду подходить осторожно и только спереди. А о фильме начну думать в самые ближайшие дни, так что Сергей Фёдорович подождёт.
Глава 41
— Сегодня мы отмечаем день рождения сына! — сказал отец, подняв бокал с шампанским. — В свои двадцать четыре года он очень многого добился в жизни и, я надеюсь, добьётся ещё большего! А для нас главное, что скоро будут внуки!
Внуки у них действительно должны были скоро родиться, и именно во множественном числе. Этот день рождения был первым за несколько лет, на котором присутствовала сестра с мужем. Размером живота она могла поспорить с моей женой. После второго фильма мы перестали предохраняться, и уже через три месяца Люся обрадовала нас будущим ребёнком. Я временно забросил кино и, чтобы быть рядом с ней, сел за написание книг. Кроме того, мы, пока не мешала беременность, выступили в нескольких концертах с новыми песнями.
— Хоть в чём-то я тебя обогнала! — засмеялась сестра. — У вас только первый, а у нас с Валентином второй!
— Жаль, что вы не взяли с собой Маринку, — сказала мама, когда выпили за внуков. — За всё время привезли её только три раза!
— Далеко ехать, — ответил ей Валентин, — а машины нет. Ей только годик, когда станет старше, она вам ещё надоест.
Мы сидели уже два часа, разорили стол и наговорились, когда зазвонил телефон. Звонила Вика.
— Извини, что не смогла приехать, — сказала она. — Подарок за мной. А дед не может позвонить. Убили Суслова, так он умчался и до сих пор не появлялся.
— Как убили? — только и смог сказать я.
— Я не знаю подробностей, только то, что взорвали автомашину. И его, и ту, в которой ехала охрана.
— Спасибо, что позвонила, — сказал я. — Присмотри за дедом, ему будет тяжело.
— Кто звонил? — спросила мама, когда я вернулся к столу.
— Вика поздравляла, — объяснил я. — Она не смогла приехать.
О смерти Суслова промолчал. Для всех, кроме жены, он был посторонним. Ей я сказал, когда были уже у себя. Не хотелось расстраивать, но всё равно узнает.
— И что теперь? — растерянно спросила она.
— Это не сведение счётов, — ответил я. — Вика сказала, что взорвали обе машины одновременно. Это и понятно, потому что он их менял. Возле машин постоянно дежурит охрана, поэтому заминировать могли только в гараже Комитета, а подрыв осуществляли дистанционно радиовзрывателем. Это не уровень какого-то обиженного чинуши, а разборки в верхах. И я не исключаю того, что посодействовали наши западные недоброжелатели. А во что это выльется, узнаем из сообщений прессы. Брежневу сейчас не до нас.
Я ошибся, и Леонид Ильич позвонил на следующий день, сразу же после официального объявления о гибели Михаила Андреевича.
— Извини, что не позвонил, — сказал он, сильно удивив меня и своим извинением, и тоном, каким оно было сказано. — Было слишком много дел. Завтра будем прощаться. Ты придёшь?
— Во сколько начало церемонии? — спросил я.
— В десять. Михаил хотел, чтобы ты пришёл. Сам мне как-то говорил, что если... — он замолчал, потом добавил: — Он не во всём был с тобой согласен, но очень уважал и ценил. И ему было не всё равно, как его оценишь ты.
— Нашли виновных? — спросил я.
— Потом поговорим, — ответил он, — не по телефону.
Я появился в Колонном зале Дома Союзов за полчаса до начала церемонии прощания. Из членов Политбюро возле гроба Михаила Андреевича были только Брежнев и Щербицкий. Пятерых мужчин я не знал, а женщина и военный, которые стояли особняком, наверное, были его детьми.
Мы с Брежневым на несколько минут отошли в сторону.
— Место Суслова займёт Машеров, — сказал Леонид Ильич. — Сначала в структуре той службы, которая занимается проверками, а на ближайшем пленуме введём в Политбюро уже не кандидатом.
— Кто? — спросил я. — Есть зарубежный след, или это у нас нашёлся кто-то шустрый? Наверняка ведь завязан Комитет!
— Об этом потом, — оборвал он меня. — Пошли, сейчас всё начнётся. Постоишь с нами хоть немного. Следствие только началось, так что говорить о чём-то ещё рано.
— Сильно попорчено тело? — тихо спросил я, пока возвращались к закрытому гробу.
— Очень сильный заряд, — ответил он. — Михаил был в машине только с водителем, так что разобрались, что кому принадлежит. Во второй машине, помимо шофёра, были четыре человека охраны, так там вообще...
Я постоял возле гроба минут пятнадцать и ушёл перед тем, как в зал начали пускать людей. Суслова было жаль. Он сильно навредил в моей реальности, но в этой сделал крайне важное и лично для него неприятное дело, заплатив за это семью годами своей жизни. А теперь его место займёт Машеров. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо тем, что Пётр Миронович будет членом ЦК и обретёт огромную власть раньше, чем это должно было произойти по планам. Плохо тем, что с ним тоже могли расправиться. И на кого тогда ставить? И найдут ли гниду в Комитете? Это должен быть влиятельный человек, если только устранение Суслова не дело рук какой-нибудь западной спецслужбы. Тогда могли обойтись одним-двумя исполнителями. Могли убрать и Брежнева, особенно если не вычистить Комитет. А за границей таких возможностей море. После перерыва, вызванного охлаждением в отношениях из-за ликвидации Израиля, опять начались поездки в Западную Европу. На него там через два-три года будут готовить покушение, если история в этом повторится. Ладно, последую совету древних и не буду ломать голову над тем, в чём ничего не могу сделать. Интересно, чем мне аукнется сегодняшнее стояние у гроба второго по значению руководителя партии? В зале хватало людей, которые смотрели на меня больше, чем на гроб. На гроб смотреть неинтересно, а вот на невесть каким ветром занесённого к нему артиста и певца... Наверняка о нас с Люсей болтали всякое. Множество концертов, несколько дисков, песни, книги и кинофильмы. Мы уже стали такими же обязательными приметами "Голубых огоньков", как Муслим Магомаев, Эдита Пьеха и уцелевший в этой реальности Юрий Гагарин. Теперь нас при случайной встрече на улице узнали бы даже урки. О нашей дружбе с Брежневым тоже знали многие, а теперь ещё и это. Но я не мог отказаться. Нужно немного поубавить творческую активность. Из-за беременности жены я не планировал на следующий год новых фильмов, концерты тоже исключались. В семьдесят пятом взойдёт звезда Пугачёвой, так что народу будет о ком поговорить, а я пока ограничусь книгами.
— Простился? — спросила жена. — Семья была?
— Дочь и сын, — ответил я. — Я немного постоял и ушёл до того, как начали прощаться, но там и так были люди, в том числе и пресса. Наверняка опять пойдут слухи.
— Их и так много ходит. Мы не общаемся с соседями, а матери рассказывали. У нас многих хлебом не корми, дай только посплетничать, а если чего не знают, так придумают. Она узнала, что после "Воина" ты собирался меня бросить и жениться на Бондарчук. Так что пощёчину заработал за дело.
— Родишь ребёнка — и сразу заткнутся, — сказал я, — тем более что Наталья выходит замуж. Меня сейчас интересуют другие сплетни. Ты не отправила письмо Ире? Вот и спроси, что о нас говорят в Минске.
— Спросил бы у сестры, она тоже общается с людьми.
— Спрошу при случае. Брежнев сказал, что вместо Суслова будет Машеров. Я думаю, что он займётся только чистками, а кто теперь будет придерживать Главлит? Как бы опять не разгулялась цензура.
— Твой Суслов не больно-то придерживал Романова.
— Он был консервативный, но честный человек, а в последние годы сильно поменял стиль работы. Я вообще не знаю тех, кто сидит в Агитпропе, и с Михайловым из Госкомитета по делам издательств шапочное знакомство.
— Ну и наплюй. Сам советовал мне жить спокойней. Ещё ничего не поменялось, а ты уже начал ломать себе голову. Думай лучше о другом. Мне через месяц рожать, а мы с тобой ничего не купили для ребёнка. Давай, пока я ещё могу с тобой ездить, возьмём машину и всё приготовим.
Машеров переехал с семьёй в Москву через двенадцать дней после похорон, а в первый раз мы встретились в субботу, четвёртого января. Уже прошёл внеочередной пленум ЦК, на котором решился вопрос его членства в Политбюро, а я десять дней назад стал отцом. Он поздравил меня и спросил, какой вес у дочери.
— Три двести, — ответил я. — Для девочки хороший вес. Прекрасный ребёнок: ест и спит. У меня дети были беспокойнее, правда, оба мальчишки. Пётр Миронович, вы не скажете, чем закончилось расследование? А то Брежнев не хочет говорить.
— И правильно делает, — сказал Машеров. — Дружба не основание для того, чтобы он выдавал тебе государственные секреты. Есть общее правило, что знание каких-то тайн не даёт права знать их все. Зачем тебе это? Слышал поговорку, что крепче спит тот, кто меньше знает. Это как раз для тебя.
— Я буду спать хуже. Это ведь не любопытство! Моя жизнь напрямую зависит от вас и Брежнева. Если с вами что-нибудь случится...
— Ты уже достаточно известен, чтобы не тронули.
— Вы сами верите в то, что сейчас сказали? Долго ли организовать фатальную случайность? Я слишком много знаю и гуляю на свободе только благодаря личным связям. Уйдут Брежнев и Косыгин, заменят Семичастного, и что тогда? Придут новые люди, для которых моё имя — это только набор букв. Чем больше власти у человека, тем меньше он руководствуется моралью, его окружение не в счёт. Я стал для Брежнева своим, иначе мы с вами сейчас не разговаривали бы. Нет человека — нет проблемы. Этим руководствуются не только на Западе. А оправдание всегда под рукой — это интересы государства. Если раньше могли где-то изолировать, то сейчас уже нет! И пользы от меня для Проекта немного, и известность мешает. Не дай бог узнают! Проще мне чем-нибудь отравиться или упасть с лестницы.
— Значит, я, по-твоему, тоже аморальный тип?
— Бросьте, Пётр Миронович! Вы прекрасно поняли, о чём я сказал, и знаете, как я к вам отношусь. Вы во многом исключение, поэтому я к вам и пришёл. И сейчас я хочу знать, вычистили ли Комитет и есть ли в покушении заграничный след.
— По обоим вопросам "да". И в Комитете кое-кого арестовали, в том числе и в руководстве, и есть след на Запад. Расследование не закончилось, а больше я тебе ничего не скажу. Не имею права, да тебе и не нужно.
— Вы приехали один? Я имею в виду не семью, а команду
— Кое-кого взял, может быть, позже возьму ещё. С Юрковичем встретишься.
— С полковником? Это хорошо.
— Он уже имеет генеральское звание.
— Меня хоть не брали в армию, звание по погонам разберу.
— Он надевает эти погоны только по праздникам. У меня к тебе вопрос. Почему до сих пор не вступил в партию?
— Да как-то не было необходимости. В той жизни рвался, а меня отшили. Потом уже уговаривали, но я передумал. А к чему этот вопрос?
— Ты ещё не наигрался в своих фильмах? Не хочешь поработать со мной? Не обязательно ставить крест на творческой работе, но на время отвлечься-то можно? На память не жалуешься?
— Не абсолютная, но неплохая. Что нужно делать?
— Вступить в партию и поступить в заочную Высшую партийную школу. Там, правда, требуется партийный стаж и опыт общественной работы, но это поправимо. С высшим образованием нужно учиться три года, но ты вполне мог бы уложиться за год, работая в это время у меня. Подумай хорошо. Если не будешь в этом году снимать фильмов, ничего не потеряешь, а свои возможности существенно увеличишь. Узнаешь всю систему изнутри, а это в дальнейшем может пригодиться. Ты думаешь, что отдал тетради — и всё? Я, к твоему сведению, тоже не вечный.
— Я всю жизнь старался избегать руководящей работы!
— Никто не хочет трудностей, но ты ведь полез в режиссёры? А это и административная работа. Был бы просто актёром и выполнял бы чужие указания, так нет, захотелось самостоятельности.
— А что за работа?
— Мне нужно как можно быстрее проверить кадры Суслова. Я думаю, что такая работа тебе по силам, а у меня здесь мало опытных людей, которым можно полностью доверять. Суслов знал своих людей, и они его знали и побаивались. Теперь его нет, а я для них человек новый. Поэтому буду сильно удивлён, если не начнутся злоупотребления. С нашими правами это очень опасно.
— Об этом быстро узнают, — сказал я. — В мою сторону будут плевать. Скажут, что променял талант на место у кормушки. Для художника это смерть. Администратор может творить, если прорезался талант, творец не имеет права уйти в администраторы. Я готов вступить в партию и даже могу какое-то время помочь, так сказать, частным образом. Но никаких ВПШ и официальных должностей.
