Пение тоже вела классная. В школе не было ни одного музыкального инструмента, не было даже проигрывателя и дисков с музыкой по программе, поэтому мы занимались теорией и иногда пели, выходя к доске по нескольку человек.
— Я узнала, что в вашем классе появился певец, — сказала Ирина, начиная первый в этом году урок. — Это хорошо, а то музыкантов половина класса, а петь некому.
Половина не половина, а треть класса умела играть на чём-то ещё, кроме нервов своих родителей. Сашка играл на баяне, Валерка увлекался барабаном, а семь девчонок учились игре на пианино, и почти у всех были свои инструменты. На уроке пения дисциплина ослабевала, поэтому я счёл возможным внести пояснение:
— Ирина Михайловна, если вы имеете в виду меня, то зря. Голос — это единственное во мне, что ещё далеко от совершенства. Тем более я не смогу петь без аккомпанемента. Но обещаю в самом ближайшем будущем заняться голосом, а через неделю должны купить гитару. Когда буду готов, обязательно спою и сыграю. Дайте хоть два месяца!
— Ты не умрёшь от скромности! — сказала она под смех класса. — Ладно, я запомнила, так что два месяца у тебя есть.
Пятница прошла так же, как и четверг, за исключением того, что последним уроком у нас был труд, который вёл Брыкалов — отец Любы, сидевшей в нашем классе за одной партой с Люсей. Этот урок я не любил из-за собственной слабости и бесполезности тяжёлого физического труда. Токарный станок у нас был только один, и работать на нём учили старшеклассников, а мы слесарничали, обтачивая стальные заготовки напильниками со сбитой насечкой. Водянки при этом обеспечивались автоматически. Выше тройки я по труду не поднимался. На этот раз даже не стал пробовать, а сразу же подошёл к учителю и протянул напильник.
— Василий Павлович, этот инструмент не годен к работе, тем более по железу. Прошу выдать нормальный напильник!
— Ишь ты! — Он с любопытством на меня посмотрел. — Ты прав: напильник дрянь. А где я возьму другие? С этим инструментом работает полсотни человек, а мне его меняют раз в три года.
— Тогда давайте не будем уродовать руки, а я в понедельник принесу шесть-семь хороших напильников. Я думаю, что наш полк поможет с инструментом. За два раза заменим их все. Могу заняться этим прямо сейчас.
Результатом этого разговора было то, что меня освободили от занятий. Я оставил дома портфель и побежал в штаб. Летом часто околачивался на территории полка и даже обедал в солдатской столовой, чтобы не возвращаться домой, поэтому меня знали и через вертушку проходной пропустили без разговора, услышав стандартное "к отцу". В штабе тоже не возникло сложностей. Кабинет отца был на втором этаже, куда я поднялся мимо поста у знамени полка.
— Тебя чего принесло? — спросил отец. — Почему не позвонил?
Я объяснил ему ситуацию и стал ждать. Отец сходил к начальнику штаба, и через десять минут из автохозяйства принесли десяток новеньких напильников. На следующий день они очутились в школьной мастерской, а мой дневник украсила очередная пятёрка на этот раз по труду. Пятницу я не заметил, так быстро она прошла. В субботу у нас был первый в этом году урок физкультуры. Пока не похолодало и не пошли дожди, мы занимались на пустыре за школой, где на дорожках и площадке для прыжков в длину был насыпан песок. Этот урок у нас традиционно был последним в расписании. Проводил его наш физрук — крепкий молодой мужчина, на которого засматривались старшеклассницы. Мы сделали разминку, побегали и разошлись по домам. Занятия в зале нравились больше, но их время ещё не наступило. Итак, я отучился свою первую школьную неделю. Пианино продали, но купить гитару на выходные не получилось. Надо было ехать в Минск, и сделать это отец хотел сам. Всю субботу он не вылезал со службы, а по воскресеньям работали только некоторые продовольственные магазины.
— Не огорчайся! — сказал он мне. — Во вторник я должен ехать в штаб округа, заодно зайду куда надо по твоему вопросу.
Глава 6
Прошёл сентябрь. Мои спортивные занятия дали неплохие результаты: увеличились бицепсы, появились грудные мышцы и начало нарастать мясо на плечах. Ноги тоже окрепли и стали не такими худыми. Дома не было напольных весов, поэтому я не знал, какой набрал вес, но рубашки стали тесными. Отжимался уже полсотни раз и мог пробежать до железнодорожной станции и обратно, что и делал каждый день, когда по утрам не было дождя. А это в один конец около трёх километров. Теперь для занятий стали нужны гантели, о чём я и сказал отцу, получив сначала заверения в том, что на хорошее дело денег не жалко, а потом и сами гантели, как я и просил, по три килограмма. Асаны стали выполняться легко, а неделю назад я добавил к ним несколько упражнений для дыхания и увеличения размеров грудной клетки. Ещё раньше состоялся разговор с родителями о пении.
— Папа, я хочу научиться петь! — сказал я отцу, когда он после ужина прилёг на тахту.
— И что для этого нужно? — спросил он. — Яйца?
— Петь с твоим голосом? — вмешалась в разговор сестра. — Мама, Гена решил стать певцом!
— Яиц не нужно, — ответил я отцу, проигнорировав её наезд. — Я хочу использовать йогу.
— Но ты же и так делаешь свои асаны, — сказала с кухни мама. — Что ещё нужно?
— У йоги много направлений, — объяснил я. — Хочу использовать мантра-йогу. Поэтому с вами и разговариваю. Если начну её применять, не поставив вас в известность, подумаете, что я рехнулся.
— А что в ней такого? — забеспокоилась мама.
— Ничего страшного, — успокоил я, — просто необычно. Мне нужно подолгу издавать звуки, которые называются мантрами. Вы не против?
— Хорошо, что у нас комнаты в разных концах квартиры, — сказала сестра, — но всё равно закрывай дверь. Мне хватает твоей гитары.
С того вечера я стал ежедневно тратить по полчаса на мантры. Гитара, которую ругала Таня, давалась тяжело. Видя, как я мучаюсь с самоучителем, отец договорился с одним из лейтенантов, живших в однокомнатных квартирах первого из наших домов, и тот показал мне, как пользоваться инструментом, а заодно настроил мою гитару. Сейчас я пытался по памяти разучить одну-единственную мелодию, которая наконец начала получаться.
С выполнением своего плана тоже неплохо продвинулся. Вчера записал события девяносто восьмого года и закончил вторую тетрадь. В школе всё как-то успокоилось. Незаметно для себя я выбился в лидеры класса, оттеснив Валерку Дегтярёва. Мне это было не нужно, но не спорить же с классом, тем более что это лидерство проявлялось только в отношении одноклассников и не давало никаких преимуществ. Я по-прежнему на большинстве уроков планировал свои вечерние записи и приносил домой в дневнике пятёрки, радуя родителей. Были и четвёрки, но редко. Девчонки вроде угомонились, а Люся с Леной дружили как прежде.
Сегодня было воскресенье, и на завтрак собралась вся семья. Обычно у нас во время еды не разговаривали, но по воскресеньям это правило часто нарушалось.
— Нина говорила, что ты знаешь анекдоты, — сказала мама. — Она узнала об этом от сына.
— Он рассказывает анекдоты всей школе, — выдала меня Танька. — Говорят, рассказал даже Новикову.
— Ты рассказал директору анекдот? — не поверила мама.
— А что, директор уже не человек? — прожевав макароны по-флотски, ответил я. — Подошёл ко мне в вестибюле и спрашивает, правда ли то, что я рассказываю в школе анекдоты. Я их к тому времени уже мало рассказывал, но не врать же? Потом спросил, приличные или нет и попросил рассказать один. Ну я ему и рассказал.
— И что? — заинтересовалась мама.
— Посмеялся и пошёл рассказывать учителям. Как раз была большая перемена.
— А нам расскажешь? — спросил отец. — Говорят, смех продлевает жизнь.
— Слушайте, — сказал я. — Сын говорит матери, что больше не пойдёт в школу. Она его спрашивает почему, а он отвечает, мол, ну её, эту школу. Опять Кузнецов будет бить учебником по голове, Васильев начнёт целиться из рогатки, а Воронин поставит подножку. Не пойду. А она ему говорит, что ты, сынок, должен идти. Во-первых, уже взрослый, сорок лет исполнилось, а во-вторых, ты же директор школы.
— И он смеялся? — спросила мама.
— Вы же смеётесь.
— И где он только их берёт! — сказала сестра. — Наши мальчишки вытянули из него десятка три.
— Чаще ходи в библиотеку, — посоветовал я.
— И все приличное? — спросил отец.
— Неприличного нет, — ответил я. — Есть недетские анекдоты, но я их не рассказываю. Например, что мозги и грудь у женщины напоминают сообщающиеся сосуды. Чем больше одно, тем меньше другое.
— Глупый анекдот, — обиделась мать, у которой груди были приличных размеров. — Лучше тебе вообще это прекратить.
— Я сам не считаю его умным. И вообще, сейчас редко рассказываю анекдоты.
— А что ты пишешь по вечерам? — спросила мама. — То не было от нас секретов, а теперь появились!
— Рассказы в жанре фантастики, — соврал я, — но пока получается плохо. Как только из-под моего пера выйдет что-то хорошее, тебе первой принесу почитать.
— Сильно разбрасываешься, — сказала Таня. — И спорт, и музыка, и петь скоро начнёшь, а теперь ещё и рассказы. Не хочешь записаться в наш ансамбль?
— Мне хватит и вальса, — отказался я. — Где я буду танцевать вашу мазурку?
— А что за мелодию ты играл вчера вечером? — спросила Таня. — Красивая. Я раньше не слышала.
— Разучиваю одну песню, чтобы спеть на дне рождения, — ответил я. — Я смогу пригласить на него друзей?
Мои дни рождения отмечались в обязательном порядке. Сначала садились за стол семьёй, потом мы с сестрой уходили, а родители приглашали Платоновых и продолжали застолье уже сами, поставив на стол бутылку водки. Пили на таких посиделках чисто символически, и бутылки хватало на два-три раза.
— Конечно, пригласи, — согласилась мама. — Можно не только мальчиков.
— В него влюблены многие девчонки, — засмеялась сестра, — только, наверное, не те. То носил им портфели, а теперь после уроков бегут с Сергеем домой.
— Дожди, потому и бежим, — сказал я. — Что за радость гулять по такой погоде? Я даже велосипед уже не беру.
— Мы, наверное, через год отсюда уедем, — сказал отец. — Когда ездил в штаб округа, был разговор о моём переводе в Прибалтику с хорошим повышением в должности. Но подполковника уже не дадут и года через два уберут на пенсию. Так что если предложат, то я откажусь. Доработаю здесь, а потом поедем на Дон к старикам.
Я знал, что его демобилизуют в феврале следующего года. В той жизни это вызвало радость, сейчас я не испытывал ничего, кроме грусти. Не хотелось уезжать из этого микрорайона в лесу, но, как и в прошлый раз, от меня ничего не зависело. Ладно, до этого ещё больше года. Я задумался. Мою ложь о писательстве следовало чем-нибудь подкрепить. Написать, что ли, рассказ из тех, которые хорошо запомнились? Мальчишкой я много прочитал их в журнале "Техника молодёжи", но, на мой искушённый взгляд, все они были слабыми. К тому же я не знал, когда их написали. Позже уже не любил читать рассказы, предпочитая повести и романы. А перестроечная литература вообще не годилась. Попробуй принести в любую редакцию что-нибудь вроде "Фугу в мундире". Разврат и махровая антисоветчина! Отец мигом вылетит из армии, а на то, что сделают со мной, не хватало фантазии. Отца и так чуть не выперли со службы, когда он после поездки на Украину критически высказался о сельскохозяйственной реформе Хрущёва. Об этом стало известно нашему особисту — пьянице и большой сволочи. Завели дело, и отца спасла только отставка генсека. Выдавать чьи-то произведения за свои — это та же кража, но ради спасения мира можно поступиться принципами. И потом, если у меня всё получится, история должна измениться, как и жизни миллионов людей нашей страны. Даже если все писатели моей реальности не поменяют профессию, они напишут другие книги. Я решил не связываться с рассказами, а позаимствовать у Головачова небольшую повесть "Хроновыверт". В ней одним из главных героев был мальчишка и нет антисоветчины, так что в редакции должны съесть. Помнил её не дословно, но забытое будет нетрудно дописать самому. И немного успокою совесть: всё-таки внёс хоть какой-то труд. Я достал последнюю чистую тетрадку и начал быстро заполнять текстом, ненадолго задумываясь в тех местах, где что-то забылось. На улице опять начался дождь, так что не хотелось никуда идти и можно было работать до вечера. В повести было страниц пятьдесят, и я надеялся закончить её за неделю без ущерба для остальных занятий. А на тетрадь для своих записей сегодня же попрошу деньги и завтра куплю после школы.
В понедельник, на большой перемене, многие вышли в коридоры, а остальные общались в своих классах. Дождя не было, но не было и желающих переобуваться и брать пальто из гардероба. Уличные прогулки на переменах закончились до мая. Я тоже вышел в коридор, подошёл к стоявшим особняком Люсе с Леной и пригласил их на день рождения.
— А кто ещё будет? — спросила Лена.
— Из девочек думаю пригласить Иру со Светой, а из ребят только Сергея с Игорем.
— Мы придём, — кивнула Люся. — Когда день рождения?
— Ещё не скоро, — ответил я, уточнил дату и вернулся в класс, где за своей партой сидела Зимина.
— Света, — обратился я к ней, — приглашаю на день рождения. Ещё больше месяца, но решил сказать заранее.
К моему удивлению, она отказалась.
— Я не приду. Ты ведь приглашаешь не из-за того, что хочешь видеть меня на своём празднике. Не беспокойся, я не обижусь.
Я действительно не горел желанием её приглашать, но как она об этом догадалась? Вот надо было мне к ней подходить! Решил сделать как лучше, а только расстроил и её, и себя. Я попытался заняться медитацией, чтобы успокоить нервы, но в класс вернулись мальчишки, и сразу стало шумно.
После уроков сходил в магазин за тетрадкой и заодно купил чернила. Дома с полчаса записывал повесть, потом сделал перерыв, выполнил асаны и занялся мордобоем. Разучивал три простые связки блок-удар для рук и два удара ногами. Неправы те, кто говорит, что от занятий без спарринга нет пользы. В большинстве драк всё решает один пропущенный удар, поэтому я и поставил себе задачу — отбить удар, нанесённый по любому уровню и тут же самому ударить противника. Если не получится отбиться, придётся положиться на ноги. Первые же пробы показали, что у меня недостаточно растянуты связки. Не получалось выполнить удары с нужной скоростью, а после их выполнения начали болеть руки. После спортивных занятий записывал книгу, пока мама не позвала на ужин. Когда поел, с час описывал девяносто девятый год, закончив его записью об уходе в отставку Ельцина. Пальцы правой руки уже не уставали, и на них начали образовываться мозоли.
В неделю не уложился, их понадобилось две, и пришлось покупать две общие тетради. Когда закончил, пронумеровал исписанные тетради и отдал их маме.
— Старался писать разборчиво, — сказал я ей. — И прямую речь оформлял как в книгах, чтобы было удобней читать. Отдаю на твой суд.
Маме понадобились три часа, чтобы прочитать сто сорок тетрадных страниц, после чего она, вся заплаканная, обняла меня и сказала, что не читала ничего лучше.
