Опричник I I I

...

В среду, четырнадцатого февраля, Шарль де Леклюз снова посетил меня, на этот раз со своими учениками, которые тащили кипы бумаг. Поработали они славно: сотни листов с рисунками, как местных растений, как и тех, что были выращены из семян полученных мною от голландских купцов. Просмотрев несколько десятков, я наткнулся на один, которым был весьма озадачен: изображение клубней напоминало картофель, однако само растение имело цветы больше похожие на недоразвитый подсолнечник...

— Что сие за растение? — спросил я.

— А это? — сказал де Леклюз, глянув на рисунок, — На листке, вложенном в мешочек с семенами, была приписка, что оные были куплены у португальских евреев. Якобы сии семена привезли португальские моряки из Южной Америки. Бесполезное растение: клубни довольно вкусны даже в сыром виде, но хранить их совершенно не возможно из-за тонкой кожицы. К тому же мой ученик, который занимался выращиванием оного растения, как в теплице, так и в огороде, обнаружил, что, посадив его раз, потом довольно трудно от него избавится...

— Это как?

— Будучи убранным даже до цветения оно на следующий год прорастает заново...

— Из корней или из корнеплодов? — уточнил я.

Шарль де Леклюз обернулся к одному из подростков и велел:

— Расскажи подробно от сём растение Григорий сын Прохоров...

— Сие "свинский картофель", — ответил отрок, — Прозвали мы его так, потому, что осенью, как убрали все стебли, корни и прочие части растений, заметили, что на то место повадились ходить кабаны из леса и выкапывать корнеплоды, кои мы не заметили и оставили в земле.

— Вот как! Значит, это растение выросло из корнеплодов, которые не выкопали ни вы, ни кабаны, — сказал я, а затем, повернувшись к Шарлю де Леклюзу, велел, — Прихватите с собой семена, да выберите на Волго-Ахтубинской пойме несколько больших островков, тех, где много дубов, чтоб желуди тоже были. Посадите там оный "свинский картофель", а я велю послать ближе к концу лета, на одной из расшив, небольшое стадо свиней -пусть откармливаются на свободном выпасе: посмотрим, будет ли с этого прок. Картофель на пойме уже выращивают, так что в любом случае найдется, чем их подкормить.

Затем я продолжил разговор с Шарлем де Леклюзом:

— Какие ещё диковинки вас удивили? — спросил я.

— Таковых несколько, — ответил де Леклюз, — В частности растение, которое индейцы кечуа почитают как "матерь всех семян". О нём мне довелось читать в книге "Parte Primera de la Cronica del Peru" испанского хрониста Педро де Сьеса де Леона. Однако испанцы сие варварское растение запрещают им выращивать, заменяя его пшеницей, что вполне оправдано. Семена его ужасно горьки и раздражающе действуют на желудок...

— Вот как? — удивился я, — А как же индейцы его едят?

— Они промывают сии семена в воде, перед тем как отварить их или пожарить. Дикари, что с них взять! К тому же оно растет высоко в горах и вряд ли приживется тут.

— И, тем не менее, попробуйте выращивать его здесь на Выксе, на разных типах почв, а так же пошлите семена в Ярославль, Вологду и Соломбалу. Может тамошний климат подойдет больше.

— Хорошо, — сказал де Леклюз, — Это не потребует много времени. По словам испанцев, растение растет как сорняк, только брось в землю семя и никакой уход ему не требуется...

— Вот и отлично, об остальных растениях я прочту в вашем отчете, а вы, когда закончите дела на Волго-Ахтубинской пойме, возьмите с собой несколько своих учеников и моих людей, что обучены искать руды и прочие полезные ископаемые и исследуйте восточный берег Каспийского моря. Для сего выделю вам небольшое парусное судно. Места там дикие и опасные, потому придам вам две дюжины стрелков...

...

Семнадцатого февраля, ближе к вечеру прибыли посланники от Дрейка: он сообщал, что к концу лета, устав сидеть с казаками на прииске, пошел с ними к устью Миасса и далее до Тобола, откуда он прошелся по притокам сей реки, выискивая места, где есть золото. Таковых нашел немало и прислал более десятка кожаных мешочков с золотым песком и самородками в кои были вложены листки с обозначением мест, откуда сие взято. В одном из них прислал так же нечто похожее на серебро, однако уточнил, что в отличие от серебра, найденный металл тяжел как золото и не плавится.

Обнаружен же оный металл был в верховьях реки, которые местные называли Турой. Ближе к зиме, когда реки замерзли, Дрейк с казаками двинулся через Камень и, выйдя к реке Чусовой, дошел по ней до Камы, а затем до Волги. В Казани же ему занедужилось, как и многим казакам и потому они остались там, послав ко мне гонцов. Я проложил путь Дрейка по карте и присвистнул — вот уж дурная голова ногам покоя не дает! Но все одно молодец: то, что он принял за серебро, судя по весу и цвету, скорее всего, ни что иное, как платина, возможно с примесью палладия. А её-то мне как раз катастрофически не хватает. Вольфрама или осмия для нитей накаливания электрических ламп у нас пока нет, да и будь эти металлы в наличии, нужна ещё технология их обработки. Так что платина очень даже кстати!

...

На следующий день, вечером, ко мне заглянул Иван Михайлович Висковатый. В дороге он простудился и занемог, но, попарившись в бане и отлежавшись, ныне был здрав и весел. А поговорить нам было о чем...

— К весне готовься, — сказал Висковатый, — Дмитрашке Вишневецкому пушек да зелья послать, да картечи. Бают, султан хочет войско послать, из Кафы его выбить. Да и в Азов пушки надобны...

— А с Азовом-то как дела? — спросил я.

— По лету Иван Выродков туда послан, строить на острове Зелёном крепость добрую, на новый манер, — ответил Иван Михайлович, — Недавно писал, дескать, земляные работы к холодам завершил, теперь осталось куртины, да бастионы камнем обложить. К лету, аккурат успеют. А пушек и припаса казна прислала — одних двухпудовых единорогов чугунных с дюжину, да пудовых с две, да медных четверть пудовых почитай полсотни. Стрельцов с Москвы, опять же, полторы тысячи Государь прислал, да казаков донских две тысячи. Да посохи с городков собрали немало. А тебе велено, прислать ещё дюжин пять легких единорогов, чтоб можно было на казацкие чайки ставить, да на вылазки их брать.

— Не мало ли людей-то? — спросил я. — А ну как султан тысяч двести или более пришлет, да с пушками и янычарами?

— Зимой османов можно не ждать, а по весне ещё тысячи три казаков отправим судовой ратью! Для них и надобны твои пушки, — пояснил Висковатый, — Им наказ дан: ходить набегами на Крым, да причерноморские городки, чтоб султану не до Азова было...

— А что по поводу дела нашего? — спросил я. — С дорогой железной от Москвы до Смоленска?

— Говорил о том с Иваном Васильевичем, с глазу на глаз, как ты и просил. И на Выксу ему присоветовал приехать, да посмотреть что да как. Мыслю, коль ему понравится, железной дороге быть... По поводу же дела с французским королем, Государь извещен, однако как там повернется — Бог весть, а ну как упрутся франки или цену заломят несусветную...

...

Государев кортеж прибыл двадцатого февраля, на второй день Масленицы. К этому дню мы уже успели не только приготовить изрядное количество фотопластин, а так же собрать фотокамеру, но и испытать ее. Сначала сделали несколько снимков панорамы Выксы, а так же завода, затем перешли к портретным фото. Первыми удостоились чести быть запечатленными для истории глава Посольского приказа Иван Михайлович Висковатый в компании с дьяком Московского Монетного Двора, Иваном Васильевичем Кожемякиным и хозяином Выксы, а так же "дюком" Волго-Ахтубинской поймы и так далее...

По мере того как "Государев поезд" приближался к Выксе, мои ребята успели сделать несколько фото. Едва гости спешились и вышли из возков, дородный дьяк зачитал царскую грамоту:

— Божиею милостию, Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский. Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирския земли и Северныя страны Повелитель, и Государь земли Финлянской и иных, и Кабардинския земли Государь, и земли Готландской и Борнхольмской Повелитель, и земли Дитмаршенской Обладатель, — читал дьяк государеву грамоту.

А ведь он наизусть шпарит, подумал я: грамотку-то совсем не смотрит!

— Повелел ставить города: Алатырь, Елабугу, Жукотин, Симбирск, Тамбов, Саратов да Черкасск. А в те города пушки и зелье ставить Алехандро Торресову, ядра, картечь, да стрелки чугунные ставить, а такоже пищали скорострельные, да доспех для городовых стрельцов, — продолжил дьяк,— Да строить Алехандро Торресову Яикский городок и ставить туда пушки и зелье, ядра да картечь...

Прикинув логистику, я мысленно взвыл! Сколько же мне паровых расшив придется на сие выделить! Хотя с другой стороны прибыль будет знатная, грех жаловаться...

...

Когда официальная часть подошла к завершению, я завёл разговор с Иваном Васильевичем:

-Поведал мне Иван Кожемякин, что поставил камеру-обскуру в Грановитой палате, — спросил я его.

— Занятная вещица, — ответил царь, — Ужо и с меня парсуну сделали и с наследника и с царицы. И с иного люда: бояр, дьяков и прочих... Одно плохо, ждать долго надобно.

-О том можно более не печаловаться, — сказал я, — Ноне смастерили мы с Иваном Кожемякиным, да Андреем Чоховым, иную камеру, коя запечатлевает любой образ на стекле, что покрыто особливым раствором. А с сего стекла можно перенесть сей образ на бумагу множество раз.

— Что ж показывай сию диковинку, — велел Иван Васильевич.

Я махнул рукой ждавшим поодаль своим "фотографам" и те потащили к нам тяжелые сундуки, один со сложенной фотокамерой, а второй с заранее заготовленными чистыми фотопластинам и уже отпечатанными пробными листами.

...

Государь и бояре поначалу молча рассматривали фотографии Выксы, но когда я передал им листы, где был изображен я сам, вместе с Кожемякиным и Висковатым их как прорвало: стали перешептываться, посматривая на нас, а потом на фото.

— А ведь как живые! — сказал Иван Васильевич и спросил меня, — А долго ли надобно стоять, покуда такая парсуна готова не будет?

— Недолго, — ответил я, — Ежели солнце яркое, али специальный огонь запалить, коли пасмурно. Жаль, токмо, шибко он дорого обходится, но коли надобно, сейчас велю принесть.

— Вели! — сказал царь, и обернувшись к боярам и прочил, велел, — Вставайте-ка подле меня, чтоб все разом изобразить на сей парсуне!

...

— Задал ты мороку Адашеву, — сказал Иван Васильевич, — Крестьяне черносошные его приказ челобитными завалили, просят, чтоб я их земли отдал тебе в откуп...

— Воистину так, Государь, — кивнул глава Челобитного приказа, — Иной месяц по три сотни сих челобитных приходит, а в сентябре и вовсе больше пятисот пришлось читать!

— Вот как? — удивился я, — С чего вдруг такая напасть!

— Завидуют они, — пояснил Адашев, — Вызнали, что на той земле, что у тебя в откупе, народ живет вольготно, хоть и денег с откупа казна получает больше чем ранее податей! Вроде и жита особо не сеют, а мясо почитай каждый скоромный день на столе, мужики все в сапогах ходят, а не в лаптях, как ранее...

— Чудеса, да и только! — сказал Грозный.

— Какие ж тут чудеса, Государь: хлеб у них родится плохо, зато лен да конопля хорошо, опять же лугов под выпасы много. Вот я и велел им жито не сеять, а вместо него лен да коноплю, да на Сухону и Северную Двину артели из охочих отправляю собирать смолу сосновую на скипидар да канифоль, да старый лес рубить на уголь, вар да смолу. А те товары мои суда везут в Англию да Голландию, с чего и мне и крестьянам прибыток, а казне пошлина. Опять же, бычков да коров им привез англицких, добрых, да свиней, коих они кормят земляным овощем, что из Нового Света привезен, который зовется картофель. Его с десятины вырастить можно вдесятеро и более чем ржи. А тех бычков и свиней я у них излишек покупаю, да на своих заводиках тушу в жестяных сосудах луженых, да запаянных оловом. Хранится сия тушенка и год и два, так что ее англичане и голландцы берут охотно и по доброй цене. А молоко, что в излишке, тоже варю да сгущаю с сахаром и в стеклянных банках продаю в Англии по изрядной цене.

— Про земляной овощ слыхал, — удивился Иван Васильевич, — А что мясо тушеное можно два года хранить, да без ледника, с трудом верю! А твое молоко, сгущенное, посол англицкий хвалил, сие помню, токмо жаловался, что на всех желающих купить его не хватает, хоть и цена изрядная...

— Картофель мы и на Выксе выращиваем, и на Волго-Ахтубинской пойме, — ответил я, — Мелкий на корм свиньям да коровам зимой идет, для чего мужики его моют да в чугунках в печи запаривают, а который крупнее, тот чистят да варят, аль на маслице коровьем жарят! А на кораблях Русско-Английской Торговой компании с него гуляш делают, с добавкой той самой тушенки, да борщ али щи варят.

— На Сторожевом флоте тако же, — подтвердил Хворостинин, прибывший с Государем, — Сам едал и гуляш, и борщ, и щи. Сытное варево!

— Опосля покажешь сие чудо! — велел мне царь, — А вот что с челобитными делать?

— Тут дело такое: по ряду, что с мужиками черносошными заключен, надобно им хлеб поставлять, сколь оговорено. А буде их много, где мне его столько взять? Ранее в Рязани покупал, да в Ливонии, да у литвинов с поляками. Но скоро перемирие с ними закончится, и чаю, без войны не обойтись, а значит, хлебному провозу не быть.

— То верно, — сказал Иван Васильевич, — Литвины и ноне временами шалят, а уж как срок выйдет, как собаки с цепи сорвавшиеся станут! Да и отчины и дедины забрать у Литвы пора уже. Полоцк оставлять за ними никак не можно!

— На то воля твоя Государь, а мне что делать ума не приложу. В прошлом годе велел ты мне Государь со ста четвертей доброй и ухожей земли Волго-Ахтубинской выставлять конного, оружного и доспешного. Таковой под яровую пшеницу мои мужики распахали шестнадцать тысяч четей, да под ячмень восемь тысяч четей, да под огороды двадцать шесть тысячи четей. А остальная распаханная землица под жито не годна, а все одно твой дьяк и ее записал, даже ту где хлопок растет! Где ж такое видано, чтоб солонцовую землю доброй считать?

— И сколь он насчитал? — спросил Иван Васильевич.

— Двести девять тысяч, четыреста четей! — вздохнул я, — Вместо пятидесяти тысяч, с коих по правде надобно выставлять! Вместо пяти сотен две с лишним тысячи я осилю, беда в том, что под хлопок надобно ещё более землицы бросовой распахать. Все равно втуне землица пропадает и таковой только по восточному берегу Ахтубы больше полмиллиона четей, а значит, коль ее засею, мне ещё пять тысяч воев выставлять придется! А где я их возьму?

— Понял твою кручину! — кивнул царь, — Отныне велю писать, токмо землицу, распаханную под жито да огороды. А с выпасов и сенокосов выставлять с шестисот четей одного конного, оружного и доспешного. Осилишь?