Опричник I I I

Росписью храма будет заниматься Якопо Робусти[7], итальянский художник, которого люди Ивана Михайловича Висковатого, по моей просьбе нашли и сумели уговорить приехать в Россию. Мне нравился не только его художественный стиль, но и та скорость, с которой он выполнял свои работы. Это не маловажно, особенно если учесть, что позже ему предстоит поработать еще и над интерьерами Выксунской библиотеки, которую мы начнем строить этим летом. Сейчас итальянец с митрополитом обсуждал, какие сюжеты следует выбрать для украшения храма. Я в это дело не стал встревать, все одно не специалист в данном вопросе. Моя задача проще — обеспечить мастера всем необходимым для работы.

Государь после осмотра храма остался доволен и пребывал в добром расположении духа, чем я и не преминул воспользоваться, заведя разговор о том, что негоже оставаться без достойного присмотра морскому делу на Балтике, Каспии, а так же Черном и Азовском морях. Тем более, что после того, как князь Дмитрий Иванович Хворостинин навел порядок в Северном Сторожевом флоте, ему не составит труда помочь, по родственному, своим младшим братьям освоится с незнакомым делом. А Русские Торговые компании готовы выделить доходные паи для содержания новых адмиралов на все время их службы.

— Коль князь Хворостинин меня порадует, быть по сему! — сказал Иван Васильевич, — Хочу увидеть, на что его ратные люди годятся.

— Это можно, Государь, — сказал я, — На Выксунском пруду, верстами двумя выше завода есть место доброе — затон, коий от города холм саженей в пять высотой отделяет. В том затоне строим весной, летом и осенью остова кораблей, дабы брать их на абордаж али отбивать оный. А супротив их я своих выставлю...

— Много ль времени потребно, чтоб новый остов возвести? — спросил царь.

— К вечеру пятницы чаю успеем, — ответил я, — Все потребные части в сараях складских у нас есть, а мастера за пять лет на этом руку набили изрядно. А для того ученья еще в прежние годы мы особый припас сладили: вместо обыкновенных свинцовых пуль делаем легкие, из охры с воском и маслом, а из свинца с сурьмой лишь оболочка, чтоб в нее ту охру набивать...

— Ишь ты, как придумал-то! — удивился государь, — И шибко они бьют?

— Заряд там слабее вдесятеро, но все одно, без кирасы ребра сломает. А коль без шелома с толстым стеклом, то глаза выбьет. Да и с ног сшибает изрядно. А куда попало сразу видно по пятну красному. Коль в голову, аль в грудь — считай, убит, коль в руки-ноги — ранен...

...

В пятницу, после обеда, к моему полному удивлению, прибыл Френсис Дрейк, уже относительно выздоровевший, хотя и сильно осунувшийся после болезни. Само собой, препятствовать его докладу Ивану Васильевичу, у меня никакой возможности не было, так что англичанин на ломаном русском долго и сбивчиво излагал суть своего Сибирского анабазиса царю...

В итоге он получил шубу с царского плеча и награду в сто рублей золотом, причем монетами новой чеканки, рублевого номинала. Я же уяснил, что сибирский климат Френсису оказался предельно некомфортен, и особого желания повторять свои подвиги на Севере, у него просто нет ни какого желания! Что ж, нет так нет, тем более, что у меня есть и куда более интересные для него предложения — например, отправится в Атлантику, а оттуда в кругосветку. Не сразу, конечно, у нас и судов, подходящих пока нет. С начала пусть год на острове Борнхольм посидит, с казаками, пощипывая тех, кого нам не жалко. Ганзейцев и поляков, так уж точно, не говоря уже о ливонцах, а уж опосля дам ему под командование корабль и в компании двух других, отправляю в путешествие.

Почему не сразу, более чем понятно — идти на тех кораблях, что у нас сейчас в наличии слишком большой риск. Триста тонн водоизмещения с учетом массы артиллерийского вооружения и боезапаса оставляет совсем немного места под провиант. Кроме того, парусное вооружение стоит заменить: большую часть пути можно идти с попутными ветрами, а тут прямые паруса куда предпочтительнее, так что нужны скорее бриги или бригантины, а не шхуны.

...

К вечеру стало ясно, что особого зрелища из запланированного "учебного абордажа" не получится. Разыгралась метель, из-за которой видимость резко упала. Тем не менее, все было готово, а предложение отложить все до утра Иван Васильевич ответил коротко:

— Войну не отложишь...

Я вздохнул и поднял ракетницу. Красный всполох осветил окрестности и корабельный остров вмерзший в лед. Отметил для себя, что мой "спецназ" и вовсе не видно, а вот морпехи Хворостинина расположились на палубе, прильнув к фальшборту в ожидании атаки. Однако буквально через минуту прибрежные кусты расцвели вспышками выстрелов и стали покрываться клубами дыма. Судя по всему, мои бойцы, надев белые маскировочные накидки, пробрались туда заранее и залегли, а снег, припорошив их, сделал свое дело — мимо пройдешь, не заметишь.

Морпехи ответили часто и слаженно, хотя стреляли по большей части наугад. Через пару минут у меня сложилось уверенность, что картинка не складывается. Выстрелы с берега звучали куда реже, хотя численность обоих сторон одинаковая: две дюжины бойцов и командир. А тут стреляет, дай бог треть, а то и четверть! Где остальные? Спустя пару минут, в сторону обороняющихся полетело несколько дымовых гранат и облако от них, в придачу к метели и дыму от выстрелов основательно скрыло от нас остов корабля.

Немного погодя, с противоположной стороны, буквально в нескольких саженях, возникли как из тумана ледовые буеры, идущие под стакселями. Мачты и корпуса буеров были затянуты белой тканью, так что увидеть их в бушующей метели, да еще и через дым, было весьма непросто. Еще несколько секунд, и они уткнулись носом в борт, а штурмующие, перерубив стаксель-фалы, опрокинули привязанные к ним легкие лестницы на борта "корабля противника". Начался абордаж...

...

Спустя полчаса, когда участники "побоища" собрались в трапезной, я велел им построится в ряд, после чего мы с Иваном Васильевичем, двинулись вдоль него. За нами, хвостом потянулись бояре и прочие сопровождающие, в том числе иноземные послы и купцы.

— Этот убит, — сказал я, указав на пятно охры аккурат в районе сердца, — Эти двое такоже убиты, а сей отойдет скоро, коль лекаря толкового рядом не случится. Легкое, считай, пробито. Это тоже, хоть и попали только в ногу. Кровью истечет, коль помощи не будет. А сей воин жить будет, но любить — никогда...

За спиной кто-то из бояр засмеялся: видать шутка дошла, а боец с пятном на напашнике инстинктивно поежился, судя по всему представив себе перспективу дальнейшей жизни с таким ранением. Когда мы прошли весь ряд бойцов Хворостинина, я огласил счет:

— Убитых почитай больше половины, а считая тех, кто не в голову али в грудь ранен, но без лекаря всё одно обречен, почти что два десятка. Остальные вязни, включая командира...

— Осрамились сиречь люди Хворостинина? — уточнил царь.

— Как сказать, — ответил я, — Из моих людей такоже пятеро убиты, да трое отойдут вскорости без лекаря. Да раненых еще семеро. Почитай половину потеряли, а безвозвратно — треть!

— Так что с того? — усмехнулся Иван Васильевич, — Дело-то свое сделали.

— Сделали, — согласился я, — Токмо три боя с такими потерями и делать дело некому станет! А затраты чтоб подобных бойцов подготовить аховые. Пять лет минимум надобно, а ведь я только жалования им плачу по двадцати пяти рублей в год, да еще пороха да свинца надобно на год почти на ту же сумму. Опять же револьверы да карабин денег стоят. А их за пять лет ремонтировать надобно, а потом и менять на новые. Такоже одежда да обувь потребна, да корм изрядный, опять же и много чего прочего...

— Святые угодники! — ахнул Дмитрий Иванович Хворостинин, — Мои-то в год получают по восемь рублей и пороха жгут куда меньше...

— Потому ныне считай, что все и полегли, — усмехнулся я, — Будь пули и заряды настоящие! Но, по правде сказать, поставь против них хоть вдвое более стрельцов, то оных твои вои всех бы положили. А потерь было бы куда меньше. Как помню, уже два года в трудах ратных они у тебя пребывают?

— Пожалуй, два, али чуть более.

— Ладно, коли так, — кивнул царь, — Велю жалование ратным людям Сторожевого Северного флота поднять до двенадцати рублев в год, да на порох и свинец больше денег дам. Однако ж надо им себя в прямом деле показать, а потому пошлю их по весне, как Ока да Волга вскроются, в Тарки с Черемисиновым, шамхала тарковского к покорности привесть.

— С ними бы и моих служилых послать, — попросил я, — Тех, что с Печегской вотчины выставляю: они ж не разу в прямом деле не участвовали...

— Как так? — удивился самодержец.

— Боятся с ними крымцы в прямое дело вступать, — пояснил Иван Васильевич Шереметев Большой, — Они ж еще со ста саженей почитай половину татар из своих пищалей скорострельных с коня ссаживают! Вот и разбегается татарва — никакой мурза не остановит...

— Вон как? — засмеялся Иван Васильевич, — Что ж, пусть с черкесами да ногайцами Исмаила до Тарков сходят, а с судовой ратью пушкарей своих пошли. Они там лишними не будут...

...

— Здравы будьте, бояре! — поприветствовал я Мстиславского, Бельского и Шереметевых, а затем обратился к братьям Хворостининым и прочим присутствующим, — И вам князья здравствовать, и дьякам государевым, такоже...

— Здрав будь мастер Алехандро, — первым, как положено, по-чину ответил Мстиславский, а затем Бельский, после чего и остальные, уже вразнобой.

Вот уж точно не ожидал я увидеть никого, кроме Кожемякина и Висковатого, когда выделил эту горницу для "заседания комиссии по учреждению" Земельной компании. Но как-то прознали и присоединились!

— Вот уж не ждал увидеть тебя тут Иван Фёдорович! — сказал я Мстиславскому, после чего обратился к Бельскому, — И твое появление Иван Дмитриевич для меня зело чудно. Помнится, звал я вас обоих в русские Торговые компании в пай войти, так погнушались, а тут еще и компании нет, а оба сами пришли...

— Так то торговлишка, — ответил Мстиславский, — Дело суетное, а землица-то, дело совсем иное.

— Верно говоришь Иван Фёдорович, — кивнул Бельский, — Землица то, на чем отцы и деды стояли, и нам того держатся надо! А ежели она еще и в хороших руках, то никогда не подведет...

— А я так мыслю, — сказал Иван Васильевич Шереметев Большой, — Коль за это дело Лехандро Торресов взяться решил, оно прибыток непременно принесет. Вот и думаю пай взять, скажем, тысяч на пять, а то и десять, ежели на братовьев пай возьму...

— Не почину сие, — скривился Мстиславский, — Не гоже Шереметевым пытаться все под себя подмять!

— Нешто я много взять хочу? — удивился Шереметев, — Надысь Кожемякин баял, паев будет чуть не на полмиллиона! Всем хватит...

— А откуда у тебя такие деньжищи? — вкрадчиво спросил Бельский, — Вроде вотчина не велика, да и с походов столько добычи не взять.

— То не велик секрет, — ответил Иван Васильевич, — Паи у меня есть, и в железоделательном заводе на реке Гусь, в Русско-персидской торговой компании, да в Русско-англицкой... Глаголил же вам прежде: дело выгодное, берите пай... Нет, уперлись!

— Погоди, — махнул рукой Иван Фёдорович и обратился к Ивану Кожемякину, — Верно ли то, что на полмиллиона рублей паев будет в Земельной компании?

— Верно, но это токмо наперво, — ответил Большой дьяк Монетного двора, — А потом дополнительные паи выпускать надобно, чтоб капитал до двух с половиной миллионов довести.

— Два миллиона? — спросил удивленный Бельский, — Да на что такие деньги-то надобны? Чай не выкупать землицу собираемся... Или все же выкупать?

— Выкупать может и придется, но не шибко много, — ответил я за Кожемякина, — А основные затраты пойдут на плуги, бороны, сеялки, жатки, веялки и прочее.

— Нешто плугов и борон у крестьян в хозяйстве нет? — спросил Мстиславский, — А сеялки да жатки, сиволапым не по чину, да им и не надобно.

— Есть, да не все и не такие как нам надобно, — продолжил я, — Вестимо, поди, вам, чтоб хороший урожай получить, надобно и вспахать вовремя и сжать. А ну как непогода? Али тяглая скотина за зиму ослабла? Сие на авось пускать никак не можно, а посему вместо лошадей аль волов, по мере возможности в Земельной компании мы будем использовать локомобили.

— А это что за чудо? — спросил Бельский.

— Про огнедействующую повозку, что по рельсам ходит, поди, слыхали? — спросил я, — Оная еще паровозом зовется, так как горячим паром в движение приводится. Локомобиль суть тоже самое, токмо без рельсов, зато с большими, широкими колесами и силы в нем шибко меньше чем в паровозе, потому он и сам легче. При пахоте восемь лошадок заменяет разом, и пахать может от зари до темна — ибо сие машина, а она усталости не знает...

— И сколько оная локомобиля стоит? — спросил Мстиславский.

— Ежели по весу прикинуть, получается вместе с плугами, сеялками и прочим примерно рублей сорок пять, али чуть более. В основном там все из чугуна отожженного, так что пятнадцать копеек за пуд выходит, а коль из железа делать, было бы вдвое дороже.

— А много ли надобно сиих локомобилей, — оживился Шереметев Большой, — И какой завод делать их будет? Токмо Выксунский, али Гусевский тож?

— И Выксунский, и Гусевский, и Тулемский, что пока строится. И даже Ярославский, которого и нет покуда. Всем работы хватит! Сами сочтите, сколько на миллион крестьянских хозяйств лошадок надобно, да на восемь поделите...

— Сто двадцать пять тысяч? — удивленно спросил у меня Иван Кожемякин, — Это ж сколько лет их делать-то придется?

— Так не сразу же, — успокоил его я, — Один локомобиль — двести пятьдесят пудов весу. Их чугуна, что новая Выксунская домна за год дает, можно больше семи тысяч сделать, с Гусевской домны — полторы тысячи, да с Туломской более пятьсот. Но на деле от помянутого только половину, в лучшем случае — две трети, так что и за двадцать лет не управится... Опять же придется отроков с тех деревень да сел учить, как управлять да чинить оные машины...

— Дороговато выходит, — сказал Бельский, — Крестьянский конь рубль стоит, может суть более, ежели восемь голов — почитай не более десяти, а тут сорок пять!

— А сколько тот конь проживет? Лет десять? А локомобиль может и шестьдесят лет проработать и даже сто, токмо колосники прогоревшие меняй вовремя да вкладыши на осях. Опять же десять дней страды, да по шестнадцать часов в день ни одна лошадь не сдюжит! И кормить ее надо весь год, да не только соломой, а и овсом. А локомобиль что солома годится, что хворост, что дрова...

...

Ближе к вечеру бояре и служилые отправились подкрепиться, а мы с Иваном Кожемякиным и Иваном Михайловичем Висковатым задержались. Едва бояре закрыли за собой дверь, Большой дьяк Московского Монетного двора вполголоса поинтересовался:

— Сто двадцать пять тысяч локомобилей и при этом капитал компании в два с половиной миллиона? — уточнил он, — Не сходится сие...

— Все верно, — ответил я, — Ежели просто считать, то не сходится, но ты вот о чем поразмысли: в этом году продадим, даст бог, паев на полмиллиона, а локомобили готовы будут только к следующей весне, да и то хорошо, если тысячи три. Так что ж деньгам весь год втуне лежать?