Опричник I I I

Государь от такого расклада, несомненно, выигрывал! Однако, если не кривить душой, я тоже не в убытке: акциз на сортовой прокат тридцать копеек с пуда, на листовой пятьдесят, а на стекло и вовсе смотря по сорту. Причем с вывоза стекла высшего сорта, годного для зеркал и стекол "кои пригожи для королевского дворца" казна брала совсем уж несусветные деньги! И все эти деньги можно пустить в дело на Готландской бирже, увеличив кратно. Согласно утвержденному уставу торги там предполагалось вести каждые по полчаса, из коих двадцать пять минут отводилось на подачу заявок, а пять — на расчеты, кто и кому что продал и почем. То есть за десять часов торгов — двадцать сделок.

С таким капиталом и объемом некоторых товаров можно весьма изрядно качать цены. Даже в случае скромной разницы в пять процентов с каждой сделки, за день можно удвоить капитал. Само собой постоянно так делать не получится: часть товара будет выбывать безвозвратно, будучи купленной, не спекулянтами, а конечными покупателями, но с учетом сезонности вскоре наверняка найдется замена. Одна беда: ехать на Готланд придется по весне, а потом вернуться в Москву к августу, к именинам государя. Причем в промежутке нужно ещё и посетить Францию и Норвегию. Выкуп как французских владений в Северной Америке, так и Шетландских островов, Исландии и Гренландии кому другому не поручишь.

...

Висковатый с довольным выражением лица взял со стола паи железной дороги Москва — Можайск — Вязьма — Смоленск. Обещанных паев Русско-Американской Торговой компании он пока не получил. Оные ещё не были отпечатаны, да и компания, по сути, пока не создана. Надо устав составить и прочие формальности соблюсти. Впрочем, дьяка это не расстроило, он знал: если я что обещаю — сделаю!

После этого я вынул из углового комода два стеклянных бокала и небольшой бочонок итальянского вина, но в этот момент нас прервали. В дверь постучали и я даже не открывая понял кто пожаловал: характерный стук Челмата Тораева ни с чем не перепутать.

— Верьгиз Москаев с отрядом прибыл! — сказал он и добавил, — Окромя того, по московскому делу работа закончена. Можно Государю и боярам показывать.

...

— Лепота-то, какая! — восхищенно произнес Иван Васильевич, разглядывая макет будущей Москвы, — Воистину лепота!

— Изрядная работа! — кивнул Иван Фёдорович Мстиславский и указав на Сбор Василия Блаженного, добавил, — Особливо церковь Покрова Пресвятый Богородицы[16] лепа!

— Нешто такие домины и в самом деле выстроить можно? — спросил Иван Дмитриевич Бельский, указывая на доходные дома на месте бывшего Китай-города.

— Можно и нужно! — сказал я, — Затраты на строительство сих зданий в пять этажей на себя возьмет Московская Градостроительная компания. А капитал её будет из паев, коих аз возьму четверть, да купцы московские уже обещали столько же выкупить. Остальные же доступны всем желающим. Но чаю оные быстро разойдутся по рукам, а те, кто не успеет, будут локти кусать!

— А велик ли прибыток будет на пай? — спросил Иван Васильевич Шереметев Большой.

— Прибыток не столь велик как у Русских Торговых компаний, — сказал я, — Пять, али шесть копеек с рубля в год. Однако тут дело надежное, чай не торговлишка! В оной год на год не приходится, в один густо, в другой пусто! Сие же доход на века, при том, он год от года расти, хоть немного, но будет. Опять же подвалы в тех доходных домах под амбары и склады сделаны, а первый этаж сплошь торговые лавки. А это дополнительный прибыток.

Я снял с одного из зданий верхние этажи и показал подвалы в которых громоздились миниатюрные бочки и тюки с товарами. Затем отсоединил от здания и установил на место первый этаж, дав лицезреть царю и боярам аккуратно оформленные торговые помещения с широкими прилавками, стеллажами для товаров и прочей утварью. А над дверью каждой лавки весела миниатюрная вывеска, обозначавшая, каким товаром оная лавка торгует.

— А сие что? — спросил государь, указав на крышу здания.

— Сие диковинка, коих свет покуда ещё не видал, — сказал я, — Зимний сад, совмещенный с харчевней. Дома оные отапливаются по холодам чугунными печами, что в подвале устроены, от них по трубам чугунным вверх теплая вода идет, а как до чердака дойдет и остынет, устремляется вниз. Посему там тепло и дабы тепло втуне не пропало, решил я сделать крышу стеклянной, и там, в больших кадках с землей, растить всякую зелень. А меж кадок ставить столы для честной публики, дабы могли посидеть да отобедать в моей харчевне, глядя на окрестные виды.

— Воистину диковинка! А вот это что такое? — спросил государь, указывая на противоположный берег Москвы в районе Балчуга.

— То бани общественные, — ответил я, — В три этажа, с теплой водой и залом посередке, где так же можно отобедать, испить пива пенного с вяленой рыбкой али раками отварными. В подвалах, такоже, расположены печи, кои воду греют.

— А на противоположной стороне Москва-реки, — продолжил я, — Построим здание, в коем будет расположен огнедействующий насос, который обеспечит новые доходные дома водой. И такой же, чуть выше по течению, будет подавать воду в Кремль.

...

Пока бояре в восхищении любовались видом будущей Москвы, мои люди принесли в палату столы и стали расставлять тарелки и кубки. Своего рода фуршет: соки, квас, легкие постные закуски: орешки, вяленая рыба, слабосоленая семга и прочая нехитрая снедь. Хоть и не среда, а всё же Великий пост!

Гости начали подходить к столам, распробовать напитки и кушанья. Иван Васильевич велел стольнику принести ему кубок с квасом и отведать оный, прежде чем взял его сам. После чего обратился ко мне:

— Кто ж сию диковину делал?

— Отроки, будущие мои мастера, — ответил я, — Те, что в обучении ныне состоят.

— Так вели позвать их! — сказал Иван Васильевич, — За свои труды они награды немалой достойны.

— Челмат, позови ребят, — обратился я к Тораеву, — Скажи, царь их видеть желает.

...

Ждать долго не пришлось, мастерская была в том же здании, во флигеле, так что через пару минут мои юные мастера гурьбой вкатились в палату. Самому старшему было лет тринадцать, а самой младшей восемь. Да из двадцати человек делавших макет восемь были девчонки, по большей части сестры работавших над столь удивившим Иван Васильевича архитектурным чудом. Именно их ловкие руки делали самые мелкие детали: отрезы тканей, посуду, кафтаны, сапоги и прочую мелочевку. Они же раскрашивали миниатюрные вывески висевшие над лавками.

— Работа ваша Государю люба! — сказал я, — А посему награждаю каждого пятью рублями серебром.

— Подержи ка мой кубок! — велел мне Иван Васильевич, — За сии труды из казны своей велю каждому отсыпать по двадцать пять рублей золотыми рублевками! Фуников, неси сундук, да не мотчая. Лично одарю сих отроков! Да тут и девицы? А коль так, будет у них теперь приданое изрядное, всем на зависть.

Царь жестом подозвал одного из стольников, что-то прошептал ему на ухо и тот, сломя ноги, унесся из палаты. Вернулся он с отрезами дорогой парчовой ткани, шелков разных расцветок и прочих "девичьих радостей". Глаза у девчонок моментально загорелись! О такой награде они и мечтать не могли! Да ещё из рук самого царя!

Иван Васильевич щедро одарил всех отроков и отроковиц золотом, а так же отрезами парчи, а девчонок шелковыми тканями цены немалой, лентами и золочеными шнурами для отделки. Я даже затруднился счесть, а сколь это всё великолепие стоит! Но на этом всё не закончилось — стольник сызнова метнулся из палаты, и спустя малое время вошел, торжественно неся пучки связанных шкурок, в том числе и лисьих и собольих — на воротники будущих шуб!

Вот это от души! Судя по тому, как бояре выпучили глаза, глядя на всё это великолепия, было понятно — такой щедрости, для простого люда, они, со стороны государя, явно не ожидали! А далее Иван Васильевич изволил устроить расспрос моим ученикам:

— А добро ли вам тут живется? — спросил он, — Как кормят и сколь за труды платят?

— Жалование два с полтиной рубля в год, — ответил старший из ребят, Гришка Нечаев, — Одежку, да обувку тут выдают безденежно! А кормят вельми вкусно и обильно: такого не видали, допреж как на Выксу не попали!

— Борщ зело вкусен, с говядиной, да со сметаной, — проронил Дёмка Нефедов, — И котлеты с пюре картофельным, али с макаронами, да с подливкой!

— Борщ хорош, — сказал Ивашка Устинов, — А макароны с мясом и лукой лучше!

— А мне больше рыбка в сухарях жареная люба, — осмелев, сказал девятилетний Петруша Олешин, — И окрошка на квасе, с луком зеленым, да огурцами с говядиной, да со сметаной!

— Ватрушки, творогом аль с ягодами, — пискнула восьмилетняя Ульянка, сестра Ивашки Устинова, — Да пирожки, с мясом, да с яйцами и зеленым луком, да с клюквой!

— Ульянка, ну что ты? — укоризненно произнес Ивашка, — Ватрушки и пирожки и так все любят! Токмо сие приедки, а Государь, чаю, об ином спрашивает!

Пока детвора болтала о вкусностях, я смотрел на реакцию бояр. А она, надо сказать, доставляла: до них медленно доходило, что если "простые холопы", как они это понимали, у меня так питаются, и я могу себе это позволить, то все мои затеи не просто окупаются, а приносят изрядный доход. И многие из них, кого я ранее приглашал войти паем в мои дела, наверняка уже мысленно кусали локти, что этого не сделали. И я решил бросить им кость:

— Ныне государь наш, Иоанн Васильевич повелел строить железную дорогу! — сказал я, — На первой от Москвы до Смоленска, через Можайск и Вязьму. А опосля с Москвы же через Владимир до Нижнего Новгорода. Дабы возить по ним товары не токмо наши, но и персидские, да европейские. Кто желает, паи сих двух железных дорог может купить по осени, когда компания начнет их продавать!

...

С утра я пересчитывал стоимость соли с Баскунчака, с учетом доставки её баржами: четыре паровоза с грузом по двадцать пять тысяч пудов со скоростью пятнадцать верст в час могут сделать за сутки два рейса, что дает двести тысяч пудов соли! Затраты на насыпь мизерные, там ровная степь, так что высота насыпи куда скромнее чем между Ярославлем и Вологдой. Железная дорога в два пути обойдется менее тысячи ста рублей сама насыпь, да двадцать две тысячи четыреста рублей полотно. Подвижной состав чуть менее трех тысяч трехсот, итого двадцать шесть тысяч восемьсот рублей.

Срок эксплуатации если даже принять за двадцать лет, амортизация на год выходит пятьсот тридцать шесть рублей. При вывозе в год пяти миллионов пудов это чуть более полушки за тысячу пудов, а вместе с расходами на жалование персонажу железной дороги, да подсобным рабочим, максимум получится две деньги. В сравнении с двумя с половиной копейками за добычу тысячи пудов соли это впятеро менее, а в сумме выйдет на Ахтубе тысяча пудов соли обойдется всего в алтын. Само собой без учета стоимости погрузки.

Новые расшивы могут толкать по четыре баржи, каждая по полста тысяч пудов соли. Ход до Нижнего Новгорода — две недели. Обратно, ежели будут пустые, да по течению, вдвое быстрее. За три недели двести тысяч пудов. Сроки навигации в Нижнем Новгороде от ста семидесяти шести до двухсот шестнадцати дней, в среднем сто девяносто пять, так что от восьми до десяти рейсов, то есть от миллиона шестисот до двух миллионов пудов на баржу. Так что желательно их строить поболее, хорошо хоть не сейчас, в будущем. Затраты сии суда поболее будут: буксир хоть и стоит дешевле состава, да и четыре баржи не дороже двадцати вагонов, но срок эксплуатации куда ниже, в случае качественной пропитки и ремонта лет десять от силы.

Буксиры, что заложили, по смете обойдутся в шестьсот рублей штука, баржи дешевле, по сотне, но их четыре на буксир, и в итоге вместе выходит тысяча. Вот только десять миллионов пудов ими не вывезти, не успеют... Максимум восемь. Впрочем, для расчетов это не суть важно. Будь их пять, как раз бы десять и вывезли. А это пять тысяч рублей да на десятилетний срок эксплуатации и выходит пять сотых копейки на пуд или пятьдесят копеек за тысячу пудов, и это без амортизации и эксплуатационных расходов. С ними, думаю, до полушки дойдет, экипаж там не три человека как паровозная бригада, а куда более, плюс дюжина охраны, а это ой как дорого!

Плюс погрузка в Ахтубинском остроге семь копеек за тысячу пудов, благо мы там сделаем высокую насыпь и соль можно просто ссыпать в трюмы баржи с неё. В результате выходит шестьдесят копеек за тысячу пудов или шесть сотых копейки за пуд. А если везти до Ярославля судами с меньшей осадкой, то там и три денги за берковец и выйдет, то есть ещё пять алтын к себестоимости тысячи пудов. Про Москву и вовсе молчу, там ныне не мои расшивы ходят, а Московского Торгового пароходства. И с Коломны до Москвы тариф у них до неприличия "скромный" — копейка за пуд.

Это ни много ни мало, десять рублей за тысячу пудов! По сути "запретительный" тариф. Впрочем, этот вопрос решить довольно просто, тем более что я сам пайщик этого пароходства, и расшивы у них моей постройки. Можно поставить на собрании компании вопрос о больших скидках пайщикам на перевозку дешевых грузов, вроде соли, кирпича или руды. Либо возить туда мой товар своими расшивами, что кстати, было оговорено. А заодно, намекнуть, что с такими тарифами они могут и прогореть со временем...

Опять же везти до Смоленска, да четыреста верст, пока нет железной дороги, ни сколь не дешевле чем до Москвы. Если как раньше возами, то тут считай на каждый прогон в двадцать верст возничему надо хоть две копейки с денгой, но отдать. Опять же корм и постой ему и лошади обеспечь. То есть на весь путь потребуется минимум две копейки на пуд и это если по полста пудов везти. На санях, ещё куда ни шло. Но телега столько не потянет, лошади не те в это время, слабосильные. В итоге с учетом всех мыслимых расходов в Смоленске дешевле, чем за алтын пуд продавать соль — в убыток. А в том же Ревеле цены на соль скачут, не так давно она дольше пятидесяти одной рижской марки за ласт стоила, а ранее около тридцати одной, то есть от пяти рублей и двух алтын до трех рублей трех алтын и двух денег. В пересчет на пуды это выходит от четырех копеек с полушкой до двух копеек с денгой и половиной полушки. Так что, не зная цену везти туда накладно.

В итоге я решил вывезти по тракту Москва-Смоленск пару тысяч ластов соли, с прицелом на то, что Ревельские купцы согласятся купить баскунчакский товар дороже. Всё равно лучшей соли они не найдут: та что с Баскунчака самая чистая во всей Европе! Аналогов просто не найти. А коль будут кочевряжиться — продам её голландцам, и потом буду ею торговать с ними ежегодно через Готландскую биржу. А ревельцы пусть локти кусают!

Впрочем, глянув на те сведения о ценах в Ревеле в 1557 году на ласт ржи, что прислали мне мои люди, я заметил интересную закономерность: в апреле по сравнению с июнем цена оказалась более чем в полтора раза выше, а если сравнивать с январем — более чем в один и восемь десятых. В том году во всей Европе погода не баловала: зима была суровой, снежной и продолжительной. В Германии она длилась с 29 ноября по 15 апреля, при этом весна была многоводной. При этом осень была дождливой, так что год был неурожайным, а местами случился голод. В этом же году зима мягкая и бесснежная, а значит, весна будет маловодной, так что резонно ждать хорошего урожая. А посему к лету цена на рожь прилично упадет, так что весьма возможно будет удобный момент скупить излишки зерна в том же Ревеле и Риге. У нас-то в отличие от Европы урожай вряд ли порадует.