Опричник I I I

— Дай то Бог, — сказал я, — Чтобы у Кристофера всё вышло, как уговорено. А Эзель и Даго я у Иоганна выкуплю на Русско-шведскую компанию. Вроде и не особо там землица, но порт добрый построить можно. Да такой, что выбить нас оттуда, ой как непросто будет! А как не выкупить, коль по деньгам-то сущий пустяк выходит: тридцать тысяч талеров. Сиречь двенадцать тысяч рублёв...

— Сущая безделица для тебя, — усмехнулся Висковатый, — Или для Русско-шведской компании, как я понимаю!

— Верно, мыслишь! Порт на Моозунде ей ой как потребен! К тому же, при надобности, можно полностью перекрыть все пути перевозок из Риги и в Ригу! Впрочем, как я мыслю, шведы дурить не станут. Иоанн Васильевич им добро дал, дабы сиим городом овладеть, только с наскоку взять не вышло. Однако, так рано или поздно возьмут, им Рига, как порт, шибко надобна! А коль владеть ею будут, то супротив нас, что-либо недоброе сотворить им десять раз подумать. Оное себе дороже выйдет!

— А ведь верно, — сказал Иван Михайлович, — У них интерес простой, чтоб хлеб в Швецию шел, да народец тамошний не голодал!

— Именно так, — сказал я, — От того я и преложил Великий Северный союз Иоанну Васильевичу заключить с бывшими врагами нашими — пусть шведы рвут на части врагов наших, пока мы прибытки считаем!

— Шведу, что надобно, я ведаю, — сказал дьяк Посольского приказа, — Забрать под себя порты на крупных реках, где хлебная торговля бойко идет! Ригу, Данциг, Штеттин, а коли выйдет, так и Любек. Токмо его вряд ли, ганзейцы покуда всё ещё сильны...

— Покуда да, но это шведы пока слабы, — сказал я, — А будут сильны, так и Любек не устоит!

Висковатый ничего не ответил, и, судя по всему, крепко задумался. Дальше мы шли молча. До Кремля было не шибко далеко, харчевня стояла на "Пожаре", месте которое еще не начали называть Красной площадью. В моей истории каменные купеческие палаты, то есть Нижние, Средние и Верхние Торговые ряды, на месте деревянных построек появились лишь в конце XVI века. И вот тогда-то площадь перед Кремлём, ширина которой более ста саженей, стала называться "красной" то есть красивой. Впрочем, официально это название закрепилось только при царе Алексее Михайловиче. Благодаря же моим стараниям и созданной в этом году Московской Градостроительной компании чаю сие произойдет много ранее.

...

В Кремль мы прошли беспрепятственно, несмотря на ночное время. Стрельцы стоявшие на карауле за "рогатками", как ни странно, знали в лицо не только Ивана Михайловича Висковатого, а так же Ивана Васильевича Кожемякина, но и меня. С ними-то понятно, Большой дьяк Посольского приказа и Большой Дьяк Монетного двора люди в Москве не последние и известны почитай каждой собаке. Особенно Висковатый, которого после введения в 1555 году обязательной пропитки новых срубов огнезащитным составом заработал в народе прозвище "десятиалтынный"[58], к которому иные прибавляли слово "ирод". Как доносили мои люди, работавшие при столичных харчевнях, даже пожары 1557 года мало что изменили. Тогда Богоявленский и Ильинский монастыри, да за Яузой, церковь Спаса в Чигасове монастыре. Затем выгорела часть посада около устья Яузы, на Болвановке, где жили кожевники и гончары.

А вот в следующем году отношение к Висковатому стало меняться. Тогда полыхнуло серьезно. Сначала выгорела часть Китай-города, примыкавшая к Москве-реке, вместе с церквями, а так же Гостиным двором, всеми лавками и товарами. Сгорела Богоявленскую обитель и множество домов от Ильинских ворот Белого города до Кремля и Москвы-реки. Башня Китай-города, служившая пороховым складом, взлетела на воздух и, упав в реку, запрудила её кирпичами. Зато вновь отсроченная часть посада около устья Яузы, на Болвановке, в сей раз не занялась, хотя огонь подобрался к ней как и в прошлом году.

А на следующий день горела церковь Воздвижения на Арбате и всё Занеглименье. Сильный ветер перенёс огонь до Москвы-реки и в Кремль, где загорелся Успенский собор, а за ним царский дворец, казённый двор, Оружейная палата, Благовещенский собор и царские конюшни. Потом пожар перекинулся на Китай-город и уничтожил то что осталось после первого пожара. Сгорело Чертолье, Тверская, Дмитровка до самого Николо-Грачевского монастыря, Рождественка, Мясницкая до Фрола и Лавра, большая часть Сретенки и Кулишки с прилегающими улицами и слободами, Покровка аж до церкви святого Василия. А под конец ещё и упали колокола со звонницы Ивана Великого.

Народ, увидав, что те избы, что пропитаны "особливым противу огневым зельем" не пострадали, сменил гнев на милость. Оно и понятно, лучше раз заплатить на десять алтын больше чем тратится на новую избу... Так что со временем на Ивана Михайловича косо смотреть перестали.

...

Ивана Васильевича мы застали в домашней часовне, вместе с его духовником, протопопом Благовещенского собора Московского Кремля, Андреем[59]. Я признаться ранее думал, что его духовником является Сильвестр, но как-то в разговоре с Висковатым упомянув об этом, тут же получил в ответ снисходительную усмешку и отповедь, что, дескать, в делах православных не разбираюсь вовсе, а Сильвестр, будучи вдовцом, никак не может быть протопопом Благовещенского собора Московского Кремля. В ответ на мое недоумение Иван Михайлович сжалился и пояснил, что духовником царя может быть только протопоп Благовещенского собора, а Сильвестр вдов, почитай почти с тех пор, как царь его к себе приблизил.

Мне пришлось ждать, пока царь закончит молитву, причем вне часовни, всё таки я официально католик, так что в православный храм мне ходу нет. Когда заутреня закончилась, мы, вслед за Иваном Васильевичем, пошли в Грановитую палату. Висковатый, по моему совету помалкивал, Кожемякин тоже, да и я не спешил что-либо говорить, решив сначала сообщить царю добрые вести и лишь потом худые.

...

В Грановитой палате уже начали ставить те стеклянные колпаки для сбережения золотых самородков, что я прислал. Но пока работа была еще далека от завершения. Тем не менее, посмотреть уже было на что. Вот только освещение слабовато. Впрочем, со временем я это смогу поправить, тем более что первые эксперименты с получением карбида кальция для ацетиленовых ламп дали неплохой результат. Дороговато обходится, конечно, но куда деваться, всё равно другого способа, обеспечить настолько яркое освещение, пока нет. Вот и пришлось тратить уймы электричества, чтобы у государева автомобиля, который делает Кожемякин к его именинам, были приличные фары. Всё равно на фоне стоимости оного подарка это ничто! На него уже сейчас больше пятисот рублей потрачено, а ещё предстоит отделка. Хорошо если в итоге в тысячу уложимся!

Иван Васильевич закончив осматривать золотые самородки уже установленные под стеклянные колпаки, повернулся ко мне и спросил:

— Не иначе с вестями прибыл, коль так спешно?

— Истинно так, — сказал я, — А первая весть вельми добрая: князь-епископ Эзель-Викский и Курляндский Иоганн фон Мюнхгаузен и брат его, фогт епископства Кристофер фон Мюнхгаузен готовы продать острова Эзель и Даго Русско-шведской компании за тридцать тысяч талеров, дабы та могла там порт добрый построить. А те земли что в Эстляндии, хотят привести в подчинение у власть свою там утвердив, дабы перейти под руку твою! Вот письмо от них о сём деле.

Висковатый, взяв в руки доставленное мной письмо, начал читать. При первых же строках царь оживился, и даже пристукнул посохом по полу, а дослушав до конца, спросил:

— Императорский титл за мной, выходит, сей Иоганн фон Мюнхгаузен признал! Кто ж его надоумил?

— Я, государь! А как иначе? Твоя Держава ныне суть — Империя. Казанское и Астраханское ханство ты присоединил, Сибирское ханство тебе поклонилась, встав под руку твою. Финляндию завоевал, да и у Швеции часть земель приобрел, тако же и у Норвегии. Как есть Империя и выходит, как сие не признать? А князю-епископу перейти от Императора Священной Римской Империи под руку Русского Императора куда почетнее...

— Чего же сей князь-епископ хочет? — спросил Иван Васильевич, — Окромя того, о чём в грамоте пишет?

— Хочет он вести дела и править эстляндскими и курляндскими землями прежним обычаем, чтоб ты своих бояр туда воеводами не ставил. А он, как ранее уговорено, велит своим людям препон в торговле русским купцам не чинить и пошлин с них не брать...

— Ой ли? — усмехнулся Висковатый, — Сколько раз ливонцы сие обещали? А купцы наши как жаловались на притеснения, так и жалуются!

— А на то я с него ныне выторговал условие, дабы Русско-Шведская Торговая компания свои пристани и склады во всех портах могла строить и там торг вести. И воинских людей при них держать, так что местным торговцам теперь русских купцов обижать будет ой как не просто. А вместо дани серебром, с коим у них не шибко, просит дозволения платить хлебом...

Вот тут, каюсь, моих рук дело: ни князю-епископу Эзель-Викскому и Курляндскому Иоганну фон Мюнхгаузену, ни его брату, фогту епископства Кристоферу такая мысль и в голову не пришла бы, если не я. Излишки хлеба те же ревельцы испокон веков привычно гнали в Антверпен, где и продавали с изрядным прибытком. А оно мне надо, чтобы ревельские купцы наживались, когда буквально в трех шагах от них, в Пятинах Новгородских, народ голодает прочитай чуть не каждый второй год? Вот и подкинул я Мюнхгаузенам идею, как с одной стороны и Ивана Васильевича уважить и самим не особо раскошеливаться, оставляя все собранные в денежном виде налоги в собственном распоряжении. А главное делать почти ничего не надо — раз в год, после сбора урожая послать по селам и мызам сборщиков хлебной подати, а опосля отправить собранное в Выборг...

— А вот это вельми лепо! — сказал Иван Васильевич, обратившись к Ивану Кожемякину, спросил его, — Ты, поди, еще не сказывал мастеру Алехандро о тех вестях, что собрали твои люди в моих вотчинах?

— Нет, Государь, покуда не успел...

— А вести худые! — помрачнев, произнес царь, — Зима во множестве мест ныне была бесснежна, а по весне маловодие, да сухота по многим рекам. В Новгороде на реке Великой ледохода вовсе не было: лед растаял, как есть весь! А летом явилась засуха, да такая, что яровой хлеб присох бездождием! Так что сей год обильным урожаем не порадует! А в Пятинах Новгородских так и вовсе беда...

— Эвон оно как! — сказал я, — А коль явственно сие, то пошто сей беды ждать? Ныне в вотчине моей, что в Волго-Ахтубинской пойме с путины одной только сельди-черноспинки[60] взяли мои люди более миллиона двухсот тысяч пудов! Одна беда, не на чем столько рыбы везти вверх по Волге: все суда огнедействующие туда идут изрядно солью гружены. Зато обратно — почти пусты...

— А много ли людей они перевезти могут? — спросил Большой дьяк Московского Монетного Двора, и пояснил, — Было бы лепо людишек с тех мест, что без урожая ныне быть, вывезти в твою вотчину на Волге и Ахтубе? Всё одно иначе помрут к весне...

— Коль на старые суда прицепить четыре подчалка, тысячу человек за рейс увезем. У меня оных судов двадцать, а до ледостава можно ещё четыре рейса успеть сделать, а может и пять. То есть тысяч двадцать-двадцать пять тысяч перевезти успеем. А новых судах, что баржи толкают, на одной барже тысяча поместится, али чуть более. А коль иного груза повезут не шибко много, то барж оный буксир может толкать хоть восемь разом, и таковых судов у меня пять, так что сорок тысяч за рейс или тысяч двести до ледостава...

— То есть двести двадцать тысяч? — уточнил Иван Васильевич, — А окромя рыбы, ты чем их кормить будешь? А то на одной рыбе взвоют... И чем займешь?

— Окромя рыбы у меня там есть и овцы в количестве изрядном, и свиней в сём годе завезли немало! — сказал я, — Опять же овощей всяческих изрядно землица та дает, а главное картофель будет во множестве. Так что прокормим и триста тысяч, коль придется... И занять есть чем: хоть рыбу ловить, хоть землицу под огороды для себя расчистить от кустарника, дело для всех найдется. Опять же коль народа в избытке, можно еще несколько плотин в протоках возвести, дабы насосы для полива хлопка там поставить. Да и сам хлопок, коль будут рабочие руки, дабы его от сорняков проредить, да землицу под ним как следует рыхлить, куда больший урожай даст...

— Коли так быть по сему! — произнес царь, — А по осени вели счесть припасы и коль излишек чего будет, шли вверх по Волге вместо соли, хоть до Казани, а лучше до Нижнего Новгорода. Оттуда зимником по льду голодающим доставить сам велю куда надобно!

— А остальных куда деть? — спросил Кожемякин, — Тех, кто и жмени жита не соберет, наберется вместе с семьями аккурат тысяч двести, но ещё тысяч сто едва сможет прокормиться, да и то ежели с них оброк не брать вовсе. Вот только в следующий год им сеять будет нечего...

— Огнедействующие суда по малым рекам не пройдут, — сказал я, — Так что надобно иначе сделать: переселить людишек с гиблых мест, туда, куда провиант подвезти проще. Тысяч десять, ежели с семьями считать, в Нижний Новгород, там много рабочих рук потребно. В Москву тысяч двадцать, чтобы быстрее строительство завершить Московской биржи, да Московского же Университета, и домов новых, и иных строений. Тысяч по пять отправить в Ярославль, да в Вологду, да на Соломбалу, да на Рыбачий...

— Быть по сему! — повелел Иван Васильевич, — В Москве, в Ярославле, да Вологде велю избы для сего люда ставить! А на Соломбале, Рыбачьем и в твоей вотчине на Волге кров над головой сам людишкам обеспечь!

— Обеспечу, Государь! — сказал я, — А коль речь зашла о худых вестях, то не прогневайся, и такую ныне принес...

...

Иван Михайлович Висковатый читал мою грамотку "о делах кызылбашских", а царь сидел мрачнее тучи. Серьезность ситуации он понял сразу, а вот что делать — пока нет. С какими требованиями прибудет посол Сулеймана I и ждать ли послов от персидского шаха? Будет ли война с персами или османами? Ни на один вопрос ответов не было...

— Эвон как! Выходит, что Баязид нам злым заплатил за предобрейшее?!

— Воистину, Государь! — ответил я, — Даром что мусульманин, а такую свинью подложил...

— С какими вестями послы османские едут, не надобно! — сказал Висковатый, — Им Баязид надобен, и не столько самому отцу, как брату его, Селиму. Баязид ему первейший соперник, случись что с Сулейманом!

— И то верно, — сказал я, — А колит так, то послы османские едут к нам, держа в одной руке кнут, в другой пряник! Предложат дары богатые за выдачу Баязида и его сыновей, а коль откажемся — войной пригрозят. А коли так, надобно сперва время потянуть: послов сразу не принимать, как это у самого же Сулеймана заведено. А коль настаивать будут — сказывать, что де государь отъехал на богомолье, по северным монастырям. И вернется только к концу сентября, а там глядишь по возвращению султану с войной, коль он на неё решится, придется погодить до весны. Мы же за это время новые крепости, что на Дону, усилим. Стрельцов да казаков туда пошлем во множестве, да припаса, да пороха с картечью...

— А коли султан Кафу возьмет до сентября? — спросил Висковатый, — Да на Азов своё войско двинет?