Эх, ребята, знали бы вы, что за мысли бродят в моей голове, так не сидели бы с важным видом рядом с моей постелью. Что ж, становится все понятнее, что со мной произошло.
Был сердечный приступ, кто-то меня нашел и вызвал врачей. На инсульт не похоже, так как мозги работают и все тело шевелится. Похоже, что я все-таки был там и Божий суд мне не приснился. Суд состоялся. А точно ли Бог сказал о вечной жизни?
Век я уже прожил и не думаю, чтобы Бог шуточки шутил. Мужик он серьезный, вдумчивый, сказал — отрезал. Если так, то мне здесь залеживаться нельзя. Нужно что-то делать, раз мне жизнь продлена, и не нужно прислушиваться к организму, так или не так сердечко забилось. Оно и так будет биться, как ему при создании предписано — быстрее, когда тебе страшно и медленнее, когда ты весь в истоме от удовольствия.
Я под одеялом тихонько сжал руку в кулак. И почувствовал, что это кулак, которым можно врезать неприятелю, а не слабые старческие пальцы, способные на несильный тычок.
Почему же Бог не продлевает жизни всем, а выбирает только отдельных из них? Возможно, он смотрит на тех людей, от которых будет меньше вреда человечеству, так ведь и я был не божий одуванчик, растущий на полянке. Я был парнем о-го-го каким.
Я попробовал напрячь прямую мышцу живота, ее еще называют прессом и идет она от ребер до того места, где находится орган для продолжения рода человеческого. Я почувствовал, что пресс мой существует, что мышцы так же упруги, как и какое-то время назад. Конечно, они не настолько молоды, но позволят человеку быть независимым в обслуживании самого себя.
Дельтовидная мышца и большая грудная мышца тоже имеют достаточную упругость. Четырехглавая мышца бедра и икроножная мышца как будто напитываются живительной силой. Мне так и хотелось рывком вскочить с кровати, развести в стороны руки и почувствовать всю мужскую силу.
— Не торопись, — говорил я себе, — всему свое время, у тебя еще вся жизнь впереди, а то получится как с тем дурачком, которому доверили стеклянный..., не помню чего, но знающие люди знают.
В паутине этих мыслей я и уснул.
Глава 3
— Больной, просыпайтесь!
Чьи-то ласковые руки легонько похлопывали меня по щеке. Я взял эту руку в свою и легонько прикоснулся к ней губами, а потом открыл глаза.
Рядом со мной на табурете сидела моя постоянная медсестра, женщина лет тридцати пяти, я не скажу, что она красивая, но приятная на вид.
— Просыпайтесь, больной, — тихо произнесла она, — нужно покушать и привести себя в порядок. Завтра предполагается комиссия по вашей истории болезни.
Я посмотрел вокруг и увидел синеву ночи в окнах.
— Сколько сейчас времени? — спросил я.
— Около двух часов ночи, — устало сказала сестра.
Понятно, "собачья вахта", прошел обход дежурного врача, все спят, а кому-то нужно бодрствовать.
Я ел больничную еду так, как будто не ел всю жизнь. Аппетит был волчий. Правда что-то побаливало в горле и в носу, но не так сильно. Как будто мне ершиком прочистили пищевод и носоглотку.
— Не торопитесь, больной, — сказала медсестра, вытерев мне салфеткой уголок рта и поднося очередную ложку с пищей.
— Какой я больной, я здоровый, — хотелось сказать мне, — у меня даже мысли стали другие. Мне, например, нравится ваша грудь, которая открывается, когда вы наклоняетесь, и мне хочется обнять вас за спину и запустить руку под юбку.
Мысли вполне нормального и здорового человека. И уж я знаю, для чего человеку нужны руки особенно в тех местах, которые закрыты женской одеждой.
Возможно, что медсестра уловила мой взгляд на ее грудь. Она слегка покраснела и прикрыла вырез халата.
— Что ты прикрываешь, девочка, — думал я, — все равно под халатом у тебя почти ничего не надето. Распахни халат, и ты вся моя, — но мысли старого человека спрашивали меня, — а что ты будешь делать с ней?
— Сделаю что надо, — говорил я новый, — я тебе докажу, что ты отстал от жизни и что вся жизнь заключается именно в этом. Если человек не хочет женщину, то он уже не хочет ничего.
Фривольные мысли разжигали аппетит, и я в мгновение ока съел все, что мне принесли, взглядом показывая, а что-нибудь еще есть?
После еды медсестра подложила под мою голову большую салфетку и поднесла к моему лицу зеркало. На меня смотрела бородатая физиономия с всклоченными волосами. Неужели это я? Я никогда не носил бороду и всегда ухаживал за своими, ставшими в последнее не столько густыми волосами.
— Кто это? — вырвалось у меня.
— А вы приглядитесь внимательно, — улыбнулась женщина.
— Сколько же я здесь нахожусь? — спросил я.
— Больше месяца, — ответила медсестра, — лежите спокойно и я избавлю вас от этого страшного человека, который сидит в зеркале.
Я закрыл глаза и отдался во власть ее рук. Мягкострекочущая маленькая машинка с лампочкой сбривала растительность с моих щек, щекотала верхнюю губу, залезала в нос, прикасалась к ушам, к затылку. Заботливая рука приподняла мою голову и дула на меня приятным мятным запахом с легким ароматом жареных котлет.
— Котлеты сами жарили? — спросил я.
— Ага, — машинально ответила медсестра и смутилась, — а что, пахнет котлетой?
— Не волнуйтесь, — успокоил я ее, — пахнет женщиной, настоящей женщиной. Ну, что, посмотрим, кто там в зеркале?
Я посмотрел в зеркало и удивился. На меня смотрел гладко подстриженный усатый мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти, максимум до пятидесяти пяти лет, шатен с волнистыми волосами, слегка тронутыми сединой. Конечно, он прогнал того страшного человека с бородой.
— Нравится? — спросил я.
Медсестра утвердительно кивнула головой.
Я притянул ее к себе и обнял. Я чувствовал силу в своих руках и крепко держал женское тело, доверчиво прижимавшееся ко мне. Вдруг это тело встрепенулось, словно птица, попавшая в силки, и начало вырываться из моих объятий.
— Чего ты ждешь? — сказал Дон Жуан. — Припечатай ее к матрацу и сделай свое дело. Ей это понравится, хотя она и будет проклинать тебя.
— Разве это можно? — вопрошал меня Казанова. — Отпусти ее и дай всему идти своим чередом — она от тебя никуда не денется.
Разумное одержало во мне верх. Я ослабил объятия, и медсестра выскользнула из них, оправляя свой слегка помятый халатик.
— Почему? — тихо спросил я.
— Как почему? — так же тихо ответила мне медсестра. — Вы что, забыли, сколько вам лет? Вас только вчера вечером вывели из состояния клинической смерти, а до этого вы целый месяц находились в коме. Я не знаю, что с вами случилось, вы очень сильно переменились, помолодели что ли, но если вы умрете в моих объятиях, то мне никогда не вылезти из той тюрьмы, в которую меня упрячут за убийство такой важной персоны как вы.
— Но..., — начал я.
— А вот "но" подождет до решения врачебной комиссии, — сказала медсестра, собрала цирюльные принадлежности и ушла.
Глава 4
Утром меня снова будили. Я перестал просыпаться ни свет, ни заря. Утром я спал сном человека, который тратит много сил ночью и добирает их за счет утреннего сна.
— У вас полчаса на приведения себя в порядок, — сказала мне новая медсестра, — давайте я помогу обтереть ваше лицо и руки мокрым полотенцем.
Удивленно посмотрев на нее, я встал и легко прошел к умывальнику, где из всех туалетных принадлежностей было только казенное мыло в казенной мыльнице. Умывшись и прополоскав рот, я сделал несколько физических упражнений, уловив удивленный взгляд медсестры.
— Будьте любезны дать мне что-нибудь на завтрак, — попросил я ее.
Медсестра пулей вылетела из палаты и минуты через три вернулась с молодым врачом.
— Больной, немедленно в постель, — скомандовал врач.
Я лег с некоторым чувством недовольства, как и все больные, у которых прошел кризис, и которые считают, что врачи просто придираются, чтобы показать свою значимость, а все лечение прошло только благодаря выносливости пациента.
Когда есть опасность для жизни, все с надеждой смотрят на врача, а когда опасность проходит, то больной становится большим докой в вопросах медицины. Так и я с интересом поглядывал на молодого доктора.
Доктор измерил давление, пульс, при помощи стетофонендоскопа внимательно и в разных местах груди прослушал мое сердце, потыкал пальцами в грудь, ноги, посмотрел икроножные мышцы, потрогал бицепсы и о чем-то задумался.
— Доктор, — спросила медсестра, — больной попросил покушать, что ему можно?
Доктор посмотрел на медсестру.
— Что ему можно, — повторил он ее вопрос и сам же на него ответил — по-моему, ему можно все.
Медсестра ушла, а доктор обратился ко мне.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Прекрасно, доктор, — ответил я, — как будто заново народился.
— Да, заново народился, — медленно произнес врач, — но ведь такого не бывает. Вы представляете, что мне придется докладывать комиссии? Я даже не знаю, как все это объяснить, меня же дисквалифицируют. Я помню, каким вы поступили к нам. По физическому состоянию вы полностью соответствовали своему возрасту.
— Не волнуйтесь, доктор, — попытался я его успокоить, — когда нет никаких объяснений, то всегда уповают на потусторонние силы. Но мы-то с вами люди грамотные и прекрасно знаем, что никаких потусторонних сил нет, просто есть неразгаданные возможности организма, активизируемые внешним воздействием или способностью человека самостоятельно мобилизовать их. Давайте остановимся на том, что произошла самомобилизация духовных и физических сил пациента.
— Кто же в это поверит? — как-то неуверенно спросил доктор.
— Поверят, — достаточно уверенно сказал я, — я сам это подтвержу, а они пусть попробуют доказать обратное. Один дурак может поставить в тупик сто мудрецов. Считайте, что это я и есть.
В палату вошла медсестра с подносом в руках.
— Не составите компанию? — кивнул я на поднос.
Доктор отказался, а я набросился на нехитрую больничную еду как на изысканные блюда, которые готовили только для меня и по моим пристрастиям. Я бы съел еще три раза по столько, но доктор меня остановил, сказав, что с набитым желудком организм работает с нагрузкой, а мне нагрузки противопоказаны. Это мне-то нагрузки противопоказаны? Да я готов горы сдвигать!
В палату вбежала старшая медсестра, быстро осмотрела углы, поправила полотенце на вешалке и встала в сторонке.
Дверь в палату открылась и вошла толпа людей в белых халатах. Именно толпа. Человек пять-шесть профессоров, определял по возрасту, столько же больничных светил и полтора десятка студентов с тетрадками.
Профессора сели на принесенные студентами стулья и уставились на меня. Я тоже с интересом смотрел на них. Пауза стала затягиваться, так как люди ожидали увидеть одно, а видят другое.
— Так, — сказал один профессор, — а сколько вам лет?
— По паспорту или по внутреннему календарю? — уточнил я вопрос.
— Да так и так, — согласился профессор.
— По паспорту я 1891 года рождения, а по внутреннему календарю — лет сорок с небольшим, — четко ответил я.
Студенты прыснули. Профессор строго посмотрел на них.
— Коллеги, попрошу быть серьезнее, — сказал он, — мы имеем дело с уникальным явлением, больной правильно называет свой возраст, мой дедушка знавал его молодым, а наяву мы видим совершенно другой, восстановленный организм. Мы на пороге величайшего открытия современности и ваше присутствие здесь вы должны расценивать как высшую степень доверия и сопричастности к большой науке.
Повернувшись ко мне, профессор спросил, заглянув в историю болезни:
— Как чувствуете себя Дон Николаевич?
— Спасибо, профессор, очень даже хорошо, нежели перед поступлением в больницу, — ответил я.
— Давайте-ка мы осмотрим вас, — сказал профессор. — Раздевайтесь полностью и не стесняйтесь, здесь все медики, а вы человек уникальный, пусть люди учатся, будущие профессора и мы им должны передать свои знания. Так?
— Так, профессор, — сказал я, снимая длинную рубашку.
В какой-то степени я чувствовал некоторое смущение от присутствия молодых и симпатичных девичьих мордашек, а с другой стороны стеснительность мужчины перед женщиной и женщины перед мужчиной частенько убирает самые яркие оттенки нашей жизни.
И вообще, нечего стесняться своего тела. Мы же не пуритане, чтобы падать в обморок от вида обнаженной женской щиколотки. Мы вместе работали по изучению моего организма после проведенного лечения, и я не высказывал никакого неудовольствия проводимыми манипуляциями с моим телом, и студенты были заняты записями в своих тетрадях и вряд сексуальные мысли мешали им заниматься учебой.
Глава 5
Целый лень я подвергался осмотрам и анализам. Всю эту кухню рассказывать не буду. Это в кино доктора в белых халатах и с умным видом решают, кого и как будут лечить. А на деле это грязная и рутинная борьба за человеческую жизнь с постоянной ответственностью за то, что человеческий организм перестает сопротивляться и тогда наступает пора следственных работников от медицины и правосудия решать, а так ли лечили больного, а вот если бы так, то он бы и выжил. И им совершенно фиолетово, был ы лечебной команде сам пациент, или он сложил руки и сказал мысленно всем: люди, оставьте меня в покое, не мучайте меня, мне так надоела эта жизнь, что я буду рад тому, что она закончится. И его нужно понимать, если эта болезнь длится годами, причиняя немыслимые страдания от всех процедур и операций, на которые у него хватает денег. Он понимает, что жизнь ему продлят на несколько месяцев или недель и он знает, что смерть все равно придет и перед смертью не налижешься и не надышишься. Вот если бы болезнь была найдена только вчера, то можно было побороться за жизнь.
Малоимущему пациенту в этом отношении легче. Он прекрасно знает, что он приговорен. Эффективные лекарства ему недоступны, а продолжительное лечение банкротит всю его семью, а еще предстоящие расходы на похороны, и он больше озабочен материальным положением семьи, а не собой.
Еще легче одинокому человеку. Ему заботиться не о ком и некому заботиться о нем. Но одна мысль является общей для богатого и бедного: что будет с тем, что в течение своей жизни он делал и чем занимался.
У богатого человека всегда есть все и его не забудут в течение одного или двух веков. А вот бедному и одинокому сложнее. Наследников нет, никому он не нужен и все, чем он занимался, либо выкинут на свалку, либо соседи разберут, либо все это окажется на блошином рынке с надписью "вещи неизвестного".