— Так мы сделали сусеки. Они служат разделителями, что мешают прелости или гнили передаваться по всему зерну. Если будет замечена зараза, можно выбрать и перевеять только один сусек. Несомненно, лучше всего изымать больное зерно целиком и навсегда, но этой зимой такой возможности у нас не будет. Амбары поставлены в большой спешке, хоть и сделаны достаточно добротно.

— Я заметил, — великий князь указал на окна, — даже стёкл нет.

— Они не очень нужны. Амбар необходимо проветривать. Специальные воздуховоды мы сделать не успели. От птиц затянем тряпкой. От дождей сделаны козырьки.

— И много удалось выкупить зерна?

— Неожиданно много. Уже сейчас здесь сто семьдесят четвертей ржи и двести двадцать две овса. И скоро надеюсь выкупить ещё. Я даже не рассчитывал на такое. Желаете посмотреть книги?

— Ах, нет. Для гатчинцев этого совсем не хватит.

— Несомненно, на полк надо тысяч десять, не меньше. Это почти весь амбар нужно заполнить. А пока здесь пусто. Соседний амбар овощной. Капусты в этом году много, желаете посмотреть?

— Пойдём, — согласился великий князь, — А что может капусту сразу квасить? Я полагаю на будущее нужно озаботится не только амбарами для хранения, но и цехами. Будем квасить капусту, сушить яблоки, вялить мясо, печь хлеб, готовить смешанный фураж. Ведь полкам желательно получать готовое, насколько это возможно, продовольствие и фураж.

— Под капусту я могу определить бондарную мастерскую, благо она почти готова, но бондарей пока я не нашёл.

— Хорошо. Что же до бочек поддонов и коробов, то я налажу их изготовление на опытном заводе. Всё же здесь не совсем удобно. Хорошего леса поблизости мало, потому здешняя мастерская лишь для починки.

9 октября 1829, Санкт-Петербург

* * *

Навестив в Эрмитаже своего наставника Жилля, великий князь вернулся в свои комнаты в Зимнем и ожидал Сперанского. К его удивлению, учитель права пришёл на один. Как оказалось государь, вечно занятый делами, решил присутствовать на уроке сына. Они сели за обеденный стол и Михаил Михайлович начал беседу:

— Радостно отметить, Александр Николаевич, что в действиях своих вы напрямую пытаетесь использовать законоустановления и размышляете о их применении. Я рад вам помочь в этом. Не менее важно, чтобы у вас было надлежащее представление о сущности права вообще и о сущности такового в России. Ведь именно надлежащими и неизменными органическими законами и самодержавием скрепляется воедино вся разнородная и разноязыкая земля. Законом удерживается она во смирении и почтении. Та же Финляндия удерживаема короной в силу статутов Александра Благословенного, даровавшего финляндцам порядок. Оный надлежит сохранять незыблемым, — государь зыркнул на уже увлёкшегося правоведа и пожал губы, ничего не сказав, а Сперанский раскрасневшись продолжал: — Потому столь нежелательно ваше вмешательство в дела финляндские, коим вы полагаете подвергнуть поруганию судебное исполнение законов. Предложение самовластно указом государя изменить их также весьма опрометчиво. Само это воздействие подорвёт веру в незыблемость установленных порядков, по которым корона не вмешивается в самоуправные дела этой земли. Это обесценит императорское слово и подорвёт к нему доверие. В силу установленного порядка государство не является безраздельным владетелем финляндцев. В своих делах они вольны сами устанавливать правила и это право не может быть у них отторгнуто или притеснено. Вы понимаете, о чём я?

— Понимаю, — кивнул великий князь, — мы с вами уже беседовали ранее, и я говорил о том, что считаю верным. Есть законы божьи, они неизменны. Есть законы человеческие, и оные не совершенны, а потому их надлежит менять по возникновении необходимости. Финляндские законы не совершенны, и я не вижу беды в том, чтобы установить новый порядок. Сколько можно терпеть шведские пережитки на русской земле. Тридцать лет прошло, достаточно для того, чтобы начать внедрять порядки русские. Тем более что значительная часть княжества и так уже давно жила по ним.

— Одно из главных обязательств государства, есть обязательство нести благо подданым и уважать их. Именно из этого происходит ответное уважение к власти, принятие подданными её как своей защитницы, как основательницы спокойствия и благоденствия...

— И контрабанды через границу, — прервал учителя великий князь. — Люди во многом числе своём глупы и жадны. Они склонны все правила и законы извратить таким образом, чтобы извлечь свою корысть. Они, и я говорю не только о финляндцах, поляках или иных инородца, но и о русских, склонны не только нарушать закон изыскивая себе благополучие, но и угодив в неприятность искать защиты этого закона. Государь, отец и русского, и польского, и финского и всякого иного народа, в отческой заботе волен ко благу своих неразумных детей применить и розги и установить или изменить правила. Он обязан так поступить не ради благости проживающих в некой местности финляндцев, а ради блага всей вверенной ему господом земли. И в этом деле нет ничего разумного, чтобы держаться за прежние установления. Достаточным основанием для смены их самодержавной волей является лишь убеждение в порочном несоответствии их сложившимся в тех местах обстоятельствам. Говоря проще, если государь убедится, что прежний порядок более не благостен для империи, нет никаких причин сдерживаться от изменения его. Прежний порядок был установлен при прежних правителях и прежних обстоятельствах, теперь же оные могли измениться. Тридцать лет прошло с присоединения княжества его население увеличилось вдвое, а территория на треть, там проживает несравненно больше русских чем в девятом году. Обстановка стала иной, порядок должен быть изменён на более совершенный.

— Гм, — Сперанский глотнул, — Вы желаете, чтобы финский народ стал представлять себе русского государя как завоевателя. Да, несомненно, сама неограниченность власти государя означает то, что никакая другая власть на земле, власть правильная и законная, ни вне, ни внутри империи не может положить пределов верховной власти российского самодержца. Но пределы власти, им самим постановленные, извне государственными договорами, внутри словом императорским, суть и должны быть для него непреложны и священны. Всякое право, а следовательно, и право самодержавное, потому есть право, что оно основано на правде. Там, где кончится правда и где начинается неправда, кончается право и начинается самовластие. Ни в каком случае самодержец не подлежит суду человеческому, но во всех случаях он подлежит, однако, суду совести и суду Божию...

— Божию. — уточнил великий князь. — Божию, но не народному суду. Финский же обыватель, в самомнении своём полагающий возможным выносить суждение богоугодности или захватнической сути самодержавной власти, занят не своим делом. Он неразумное дитя, пытающееся осудить действия отца. И делает оно это лишь на том основании, что розга жжёт его кожу. А ведь не даром сказано: "Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его".

Император, нахмурившись, хлопнул рукой по столу и заявил:

— Россия держится самодержавием и законом. Нет! Только самодержавием и вот чем! — он поднял сжатый кулак трижды тряхнул им перед собой повторяя: — Вот чем! Вот чем! Ты согласен со мной, Саша?

— Согласен, Папа, но дозволь тебя поправить? — приложив руку к сердцу и склонив голову спросил наследник.

— Хм, — левая бровь Николая Павловича поднялась, — Ну, изволь.

— Государь прав, сила удерживает землю. Без силы закон не более чем испачканная чернилами бумага. О чём нам служит напоминанием судьба Карла Первого и Людовика Шестнадцатого. Они были неподсудны по закону, но им не хватило силы. Но мало осознания этого образа. Что есть эта сила? Она не заключена в могучем кулаке государя, она в штыках и людях, что готовы по его повелению уничтожить французов, персов, турок и кого угодно. Но что же тогда это за сила? Митрополит Серафим сказал бы, что сила эта заключена в вере в Отца нашего небесного и государя помазанника его. И он по-своему был бы прав, но в русской армии и на иной службе находятся не только православные. Под Карсом и вовсе воевала татарская милиция. Так что же подвигает их служить той силой что держит Россию по воле самодержца?

Повисла пауза. Наследник продолжил:

— Вера в то, что царь блюдёт землю не из похоти, корыстолюбия или тщеславия, а дабы облагодетельствовать землю, на которой волею проведения им довелось жить. Облагодетельствовать не их лично, ибо для себя им важно чувствовать лишь возможность благополучия, но именно землю в целом. Поэтому важна вера в установленное богом самодержавие. Важен закон, являющий подданым волю государя. И важен суд, неукоснительно карающий отступников от этой воли. Чем слабее суд, тем больше желаний у обывателей не трудится на благо земли, а стяжать из своей корысти. И безнаказанность одних развращает остальных. Ради чего офицер должен вести солдат под пулями? Чтобы купец мог провозить через княжество контрабанду, при попустительстве суда и нашем с вами бессилии? Зачем крестьянин платит подати? Чтобы кто-то вопреки порядку подкупил врача и сказавшись больным отдохнул заграницей? Из всей этой неустроенности и произрастает видимость не богоугодности власти и вольтерьянство, в котором обыватель и его воля, выраженная через выборы предъявляется как основной принципал государства и бенефициар от его действий. А посему обыватель полагается имеющим неотъемлемое право судить всякого чиновника и даже государя. Напомню о становлении поместного владения в России. Государь наделял воина землёй с крестьянами, чтобы они кормили и снаряжали помещика в бой. А он защищал государственные рубежи. И ни у кого здесь нет места для корысти. Сейчас же многие порядки воспринимаются как несправедливые, потому что люди видят излишества богатых и их пренебрежения законом и божьим порядком, но не видят их службы. А следом за ними сами полагают для себя возможным иметь в обход закона и божьего порядка свой прибыток. Пока ещё вера в справедливость государственного устройства достаточно велика, но если не подкреплять её, то и в России может появится Директория. Помещик, из похоти завладевающий подневольной крестьянкой, во много раз хуже любого Вольтера, ибо он наглядно показывает, что вверенная государю земля содержится ненадлежаще. Контрабандист, избегающий наказания, хуже Руссо. Офицер, пренебрегающий жизнью солдат, хуже Локка. Все они уничтожают самое главное, веру в праведность самодержавного порядка и тем самым уничтожают силу держащую эту землю. Мне неоднократно льстили, называя человеколюбивым. Я не таков и могу уничтожать людей и готов прощать убивающих людей, но только если они это делали не из личных страстей, а для пользы службы. Это искупает всё. Ради вверенной государю земли, можно всё. И это жесткая и неукротимая сила, на которой стоит Россия.

Наследник замолчал, и все не проронили не слова, пока государь растеряно не сказал:

— Мда-а, — он беззвучно пошевелил губами — грех человекоубийства тебя не страшит?

— Во имя божьего сада, под названием Россия, я готов жертвовать, самым сокровенным, своей душой, как и многие воины сражающиеся за отечество.

— И всё же... — начал было Сперанский, но замолчал.

— Финляндские законы написаны шведами более полувека назад. Тогда шведы и подумать не могли что Финляндия станет русской и финны начнут пользоваться ими, чтобы дурить русскую таможню. Эти законы не соответствуют текущему положению, мы же пляшем вокруг этого трухлявого шведского пня боясь чего-то. А чего, собственно, мы должны бояться?

— Это было до вашего рождения, — ответил Сперанский, — но я помню как находили русских солдат, закопанных по шею в сырую землю. Когда русский боялся выйти за околицу. Как ныне на Кавказе, всякий вышедший из крепости обречён попасть в рабство. Недопустимо, чтобы такое творилось уже в Сестрорецке.

— Недопустимо, — широко улыбнувшись кивнул великий князь. — И ровно потому по всему княжеству через каждые сто вёрст развёрнуты легионные гарнизоны. Там находятся люди, смыслом существования которых является уничтожение бунтовщиков и партизан. Что же до ужасов той войны, то да, я тогда ещё не родился. Но насколько мне известно, почти все эти отряды возглавлялись шведскими дворянами и часто коронными офицерами, которые, как и наши в войне двенадцатого года, избрали такой способ борьбы. Теперь же, корона единого государства не станет посылать свою армию. Это будут бунтовщики. Закапают русских в землю, отмолим души наших. Отмолим, но вспомним почитаемые и ныне традиции законов Великого Рима. Когда легионы побеждали бунтующих рабов, все дороги украшались распятыми на крестах бунтовщиками. Крестов не обещаю, да и вешать вдоль дорог противно моему естеству, но пожизненные принудительные работы на благо империи я им обеспечу. У меня в Гатчине торф добывать некому. И ещё хочу отметить, в княжестве на тридцатитысячный Финский корпус и семитысячный легион всего лишь около девятисот тысяч жителей. Это меньше чем в нашей столице живёт, а мы боимся их. Многонаселённого горного Кавказа не боимся. Турок, персов не боимся. А финнов испугались...

— Достаточно, — прервал их государь. — Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его. Понять бы, какого сына пороть... Михаил Михайлович, поясните мне, если контрабандисты наносят ущерб России, то почему их судят в Финляндии?

— Они подданые княжества, и легион их ловит на финской земле, потому они и попадают в местный суд, — ответил Сперанский.

— Это можно исправить, — вскинулся великий князь. — Вопрос отнесения дела к рассмотрению конкретным судом, вопрос административный. Если финский сенат установит правило судебного разбирательства дела злоумышленника по месту доставления его властями в суд, а не по месту его жительства, преступления или задержания, то легион сможет доставлять контрабандистов через границу в русский суд. А у финляндцев не будет повода по оспариванию решения.

— Это возможно оформить? — Спросил император у Сперанского.

— Д-да, — с некоторой задумчивостью кивнул юрист.

— Сделай.

— Государь, — снова проявил инициативу наследник престола, — есть ещё уточнение.

— Слушаю.

— Сейчас я построил один катер, но в следующем год сделаю ещё. Его задача ловить контрабандистов в балтийском море. Будет не плохо если в русский суд можно будет приводить не только нарушителей сухопутной границы, но и морской. Да и по льду залива зимой промышляют контрабандой и финны, и русские. А ещё, я собираюсь сделать с десяток таких катеров и защитить ими не только финские, но и остзейские берега, возможно лучше сразу и с их судами решить.

123

Предыдущая глава

↓ Содержание ↓