| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Между тем официант, строгий как британский гвардеец на параде, подал обед. Начинался он превосходной серо-зернистой икрой, затем следовал изысканный рыбный салат и отличное мясное рагу с острым соусом. На первое борщ со свининой и белой кляксой сметаны, к нему шли пирожки с мясом, капустами, яйцами и зеленым луком. Второе блюдо оказалось двойным — нежная бескостная стерлядь и птица с овощами, с гарниром из картофеля. На десерт фруктовый пудинг и блины с компотом, да еще, вероятно в качестве прелюдии к ужину, хлеб, масло и сыр.
Насыщаться мне Бабель не мешал, а вот наливал исправно, и я скоро понял, в чем его сила — он не только "умел как никто слушать", но и здорово насобачился, глядя прямо в глаза, задавать вопросы с подковыркой, простые на первый взгляд, а пять раз подумаешь, что ответить. То про лошадиные стати поинтересуется, явно из разряда понятных каждому деревенскому мальчишке, затем походя пистолеты разных марок сравнит, или слово-другое по-немецки или французски ввернет.** Заодно незнание мной окрестностей Одессы прокачал на все сто, с юмором и издевкой описав чуть не два десятка местечек, в которых он присматривал участок под дачу.
Каждое мое "не помню" и "не знаю" в отдельности можно легко списать на случайность. В самом деле, не обязательно фельдшеру иметь в хозяйстве конюшню, а ребенку времен гражданской разбираться в наганах. Однако в сумме мое незнание вполне могло набрать критическую массу для подозрений. Будь выпитая Айзеком порция водки грамм на двести меньшей, быть мне "расколотым" как латышскому шпиону, не помогли бы профильные знания электротехники. Сейчас же... собеседник просто жонглировал словами в привычной манере, не пытаясь углубить несуразности. Однако ближе к десерту по "жемчужине у моря" и изученному мной лишь издали консервному заводу стало очевидно — тему беседы надо кардинально менять, а то и прекращать вовсе, тем более что после съеденного голод мне не грозил как минимум сутки.
Поэтому я выпалил самое идиотское, что пришло в голову:
— Сложно было Конармию написать?
— Все ж узнал, значит, — очки Бабеля укоризненно блеснули. — Тебе в самом деле так понравился мой слог, сюжет или просто по моде?
Надо признать, в школе вычурные красивости текстов я воспринимал скорее как информационный шум. Точнее, потешался со всей циничностью воспитанного интернетом акселерата над учительницей, разбирающей на детали фразы типа: "Когда суббота, юная суббота кралась вдоль заката, придавливая звезды красным каблучком".
Но вслух, разумеется, с жаром воскликнул совсем иное:
— Ваши зарисовки великолепны! Они как поблекшие от времени фотографии, поверх которых положены короткие точные мазки флуоресце... светящейся краски. — И добавил тише, но с искренностью, вполне достойной детектора лжи: — Товарищ Бабель, "Конармия" великое произведение, его в школах изучать будут! В большой и сложной теме... М-м-м... Революция и Гражданская война в литературе двадцатых годов.
— Ну, будет тебе, есть много произведений получше, — похоже, писатель аж протрезвел от неожиданной лести, но опрокинутая для сокрытия смущения рюмка мигом исправила положение.
— Нет! — продолжил я накат. — С таким емким слогом...
Дальше я разразился парой особо претенциозных абзацев из школьной хрестоматии. Не говорить же, что "Конармия" была мной особо любима за краткость. Пока педагог спрашивал одноклассника, я успевал пробежать пару-тройку главок* глазами, выкидывая словесные кружева, кроме одного-двух, которые всегда можно привести как ответ на тупой вопрос педагога: "Коршунов, а что тебе особо запомнилось"?
Впрочем, при всем красноречии, закончил я свой маленький спич на реально интересующем меня аспекте:
— Ну и правду, конечно, интересно прознать. Вот представьте, в будущем, лет через сто, все забудут про войны, какими они были в реальности. Примерно как мы про Отечественную с Наполеоном, которую знаем, скорее, как приключения Наташи Ростовой и Пьера Безухова. Право же, так куда интереснее, чем учить факты истории. А может быть, даже правдивее, ведь война она у всех и каждого своя.
— У каждого своя война? — наконец-то очнувшийся от потока комплиментов Бабель задумчиво пожевал слова. — Да тебе, Леш, надо писателем быть. Говоришь складно, мыслишь образно!
— А я и пробовал! Фантастические романы, — с пафосом свежей, не тронутой пером критика юности провозгласил я. Про себя, впрочем, удерживая циничную мысль — чего же я еще могу-то, более-менее представляя реалии будущего?
— Неужели?! — в глазах писателя плескалось море иронии и пара капель интереса. — На вроде "Человека-амфибии" Беляева?
— Скорее, похоже на Жюль Верна, ну, того, что "20 тысяч лье под водой" написал, — возразил я, и на всякий случай напомнил: — Я же электрик и хорошо представляю, куда приведут мир новые технологии.
— А и то верно, — поубавил скепсиса Айзек. — Знающему специалисту такое проще, чем нам, старым рубакам. О чем будет роман?
— Вот, например...— под чарами проклятой "англичанки" я начал терять осторожность, — в Германии годика через три капиталисты приведут Гитлера к власти, он заключит союз с Муссолини, наберет не сильно большую, но хорошо вооруженную и подготовленную армию, с которой потихоньку приберет к рукам пол-Европы. Ну там аннексирует Австрию, Чехословакию, захватит Норвегию, кусок Польши, потом с помощью нового, недавно изобретенного оружия за два месяца вдребезги расколотит Францию, прижмет подлодками хвост Англии и окрепший, году эдак в сорок первом, нападает на СССР армадами сверхсовременных самолетов и танков. Тут, конечно, РККА даст агрессору отпор по всей форме, чужой кровью на малой территории, знамя революции будет реять над Рейхстагом. Но сколько прекрасных бойцов погибнет! Да и вообще людей, невиновных рабочих и крестьян, многие миллионы, быть может, десятки!
Нарисованная перспектива, если смотреть из реалий 1930 года, должна казаться несусветной глупостью, я с уверенностью полагал, что крепко битый жизнью собеседник лишь усмехнется, ну хотя бы в глубине души, над глупыми штампами юности. Однако писатель сумел меня удивить:
— Бывает...— глаза Бабеля вдруг озарились неприятным маслянистым светом, рюмка в руке дрогнула, расплескивая водку. — Не понимаю я, почему всегда невиновные гибнут!
Неужели нервный срыв? — мелькнула у меня мысль. Писателя будто прорвало:
— Ты себе даже представить не можешь! Это непередаваемо — то, что я недавно наблюдал на селе! И не в одном селе! Не-по-ни-маю! Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человеческого существа как такового, но все это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом, добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся.
* * *
Я аж оторопел от напора, только нечеловеческим усилием воли удалось сдержать рвущиеся с языка обидные слова: "Неужели старый чекист прозрел? Но съезди-ка, дружок, лучше в Кемперпункт, да не с парадного хода, как твой друган Горький!
* * *
Посмотри, что там реально творится, тебе вмиг украинское село раем покажется!"
Между тем писатель продолжил свой спич без всякого моего вмешательства:
— Эх, Лешка, ты только представь себе, как может крестьянин
* * *
* свою лошадку прибить? Кормилицу жеребую, даже из саней не выпрягши! Он еще ее дочкой назвал, обнял, поцеловал в лоб и топором, вот так, прямо с размаху, промеж глаз насмерть, понимаешь ты, упала она, и в брюхе жеребенок, ра-а-з и перевернулся, и насмерть... Обоих. Постоял чуток и как пошел вокруг все махать, без крика, только хеканье тяжелое эхом металось по двору, с хрипом из самого нутра, и треск, а после путаница колес и барабанов, там, где веялка стояла, и звон, и нет жатки-лобогрейки... Ничего нет. А вся семья стоит и смотрит, детей десяток и растрепанная жена, и бабка в рваном саване на снегу босиком, и соседи издали. И это только начало было! Только начало, ты понимаешь?
\*Реальное училище — среднее или неполное среднее учебное заведение, во многом похожее на современный колледж (только 2-7 летний). На основном отделении готовили к техническим специальностям, на коммерческом — к торговым.\
\**Знание языков в данном случае, не опровергает, но и не подтверждает легенду ГГ — немецкий и французский в некоторых реальных училищах Российской Империи изучался на вполне достойном уровне.\
\
* * *
Подлинная цитата И. Э. Бабеля из письма жене.\
\
* * *
Горький посетил Соловки весной 1929 года в попытке переломить общественное мнение запада о жестокости на лесозаготовках (вылившееся в отказ от закупки леса). Ничего хорошего для заключенных из этой истории, разумеется, не вышло.\
\
* * *
*Описан реальный персонаж, житель села Великая Старица И. Д. Колывушко, 1878 года рождения. Участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах, получил "Георгия", с женой Соломией Яковлевной (умерла через год после раскулачивания) имел четырнадцать детей (семеро умерли). Скрывался, жил случайными заработками.\
Тут Бабель походя смахнул рукой очки, его раздетое лицо на мгновение показалось мне беспомощным и очень добрым. Совершенно несходным с последующим рассказом, воплощенные в котором, отточенно меткие, часто парадоксально смешные образы отражали дикую картину разрушения в прокуренный воздух ресторана. Как живые, из села в село нескончаемой чередой, бежали уполномоченные РИКа, между делом пряча в вихляющиеся портфели детскую одежду и дырявые калоши. Играли на разбитой гармошке активисты из голытьбы. Их подельники умудрялись прямо в плясовом круге раздевать донага кулацких жен и дочерей для смачного "обыска". Пьяные в дрова свежеиспеченные председатели колгоспов* своекорыстно вписывали в тетради кривыми печатными буквами скупое перечисление реквизированного добра, одежды, обуви, домашней утвари, вплоть до грязных пеленок и маленьких медных икон, потому как, все нажитое скупой бедняцкой слезой добро непременно пригодится "для тракторов" как утильсырье.
За пестрым фасадом раскулачиваемые не то чтобы терялись вовсе, но почти не выделялись, выпуклые характеры и обстоятельства бессовестно затеняли общую чудовищную картину. Хуже того, Айзек, возможно, не отдавая себе отчета, упорно пытался отвести вину с тех сволочей, кто запустил адский механизм самоуничтожения деревни: столичных партактивистов и председателей райисполкомов, секретарей партячеек. Всех тех, кто прекрасно понимал, к чему идет дело, но все равно, под прикрытием наганов ГПУ зачитывал простуженным голосом с высокого крыльца бывшего кулацкого дома трескуче-непонятные, но такие сладкие для ленивой гопоты лозунги о "двадцати пяти процентах".** С благословения кого возникли из ничего "бригады" и "комиссии" бедноты, с немыслимой легкостью решающие, кому из односельчан жить, а кому — пускаться с детьми и стариками в смертный путь без одежды и еды, по морозу. Сперва на санях сквозь пургу к "железке", а затем на край северной ойкумены в телячьих вагонах — рыть землянки в Томских болотах, в лесах у Котласа, Печоры, Сыктывкара.
Тут на мое спасение иссяк десерт, опустел стакан с чаем, и я получил повод более не выдерживать нагромождения жуткостей в изысканной словесной обертке. Тем более вопрос вертелся на языке давно:
— Неужели не бунтовал никто?
— Постреляли, но самый чуток, бестолково совсем, больше в бега крестьяне рвут,
* * *
— Айзек одним глотком осушил практически пустую, давно расплесканную на скатерть рюмку, и добавил совсем спокойно: — И хорошо, не так обидно курощать тех, кто коней, коровок да свинок торопливо и бестолково, таясь от соседей под нож пускает, да на дом и хозяйство керосину ведро, спичку, а сам с семьей по белу свету скитаться, куда глаза глядят.
— Так вот кого я видел вчера на станции! — догадался я.
— Армейцы бегунков у вокзалов сдержать пытаются, да только без толку, — согласно кивнул головой писатель. — Они же все на одно лицо, и много, страсть. Хотя, что я говорю, таковых умников меньше одного из сотни, остальные же... Понимаешь, Лешка, мы-то ведь самую малость устроили, только запал к бомбе подожгли, а там крестьяне сами друг дружку заели аки звери дикие... Или нет же, нет! Стая! Селяне как стая собак, от себя гнали высыльных прочь, только чтоб с глаз долой, а те как чужими сразу всем стали, даже себе чужими, вот в чем суть! Понимаешь, Лешка, поэтому они и не сопротивляются, терпят, будто в смертном окоченении. Живые мертвецы, вот кто они получаются в отказе от мира в котором родились!
Я проваливался в смысл сказанного медленно, как в липкую тину, только на самом краю, перед взрывом бешенства, сумел ухватиться за спасительный якорь цинизма и рациональности:
— Многие так погибли?
— Так они же, получается, сами себя и порешили, никто и не считал вовсе!
* * *
— растерянно удивился своему же пьяному выводу Бабель. — Если бы не мы, кто-нибудь другой все равно толкнул, и пошла бы лавина зависти и ненависти. Вот безвинных детишек жалко, померзли многие ни за что, ни про что. А уж скотины да лошадок столько напрасно погубили, страсть!
И тут меня как холодной водой окатило: несмотря на громкие слова, серые деревенские мужики так и остались для Айзека "ими" — чужими и непонятными. Он совершенно не против самого по себе раскулачивания, процесс для него вполне справедлив, более того, он не особенно жалеет попавших под грабеж крестьян. Скорее, как рачительный хозяин, он искренне недоумевает, почему прогрессивные идеи с газетных передовиц привели в реальной деревне к небывалому разгулу дикости и зверства, за что селяне убивают своих любимых "лошадок".
Через пять-восемь лет в семье Ежовых он будет точно так же, аккуратно и добросовестно, разбираться: "Почему? За что?" Хотя обязан был, как храбрый боец Конармии, свернуть карлику-наркому шею в тихом семейном кругу. Не смог... так лучше бы остался, на радость родственникам и детям, в Париже, да написал обличительно-загадочный роман, как Булгаков или Замятин. Или, на худой конец, пустил честную пулю в висок в разладе с самим собой, как Есенин или Маяковский.
Заслужил ли Бабель свой расстрельный подвал? Но вместо злых слов обличения я лишь бессильно констатировал исторический факт:
— Голод ведь настанет через год-два, лютейший, великий голод. Траву и трупы колхознички жрать будут.
— Ой, ну не пугай только, — грустно, но с глубоким пониманием изнанки жизни улыбнулся Айзек. — В гражданскую и похуже случалось, а тут мужики вытянут, земля-то от нас покуда никуда не сбежала! А если что не так, поможем, вон, ты же наверняка статью товарища Сталина читал.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
