| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— "Головокружение от успехов"? — на всякий случай уточнил я. И, спохватившись, добавил энтузиазма: — Очень, очень дельно написано!
— Вот, и не надо паниковать, великие дела, знаешь ли, завсегда через грязь и кровь идут, однако партия во всем разберется, да что там, уже разобралась. Нет ничего страшного, наоборот, даже в плохом можно хорошее сыскать, вот, к примеру, третьего дня нарком земледелия, товарищ Чернов, писал в газете, что "впервые за всю свою тяжкую историю русский крестьянин поел мяса досыта".
— Ну, если сам нарком...— я постарался, чтобы сарказм не просочился в мои слова, но получилось плохо.
К счастью, Бабель был совсем не в том состоянии, чтобы обращать внимание на интонации. По крайней мере, прощался со мной он очень тепло, с объятиями и многословными приглашениями на ипподром, где он обещал рассказать о лошадях все-все и даже познакомить с жокеями, если, разумеется, я надумаю поставить на кон червонец-другой.
Возвращался в купе я не торопясь, чуть пошатываясь от выпитого. И в железнодорожной полифонии многочисленных стрелочных переходов удаляющегося Киева, вместо успокаивающего чучу-чу-чух, чучу-чу-чух тяжелых двухосных тележек СВПС, мне вновь послышалось звонкое барабанное та-та-та, та-та-та старого трехосного вагона. Совсем как два года назад...
\*Колгосп — коллективное господарство, говоря по-русски — колхоз.\
\**По закону двадцать пять процентов от реквизированного имущества передавалось беднякам. Реально же к тем, кто "раскулачивал", ушло практически все, колхозам достались жалкие остатки.\
\
* * *
В реальности по данным ОГПУ в марте 1930 года число участников антиколхозных выступлений составило 1.434.588 человек (6512 "эипзодов").\
\
* * *
Историки приводят такие цифры: в 1933 году в селах Бориспольского района проживало 63 206 человек. Родилось 709 человек, а умерло 26 428 человек.\
6. Сильные умирают первыми
Кемперпункт, зима 1928 года (28 месяц до р.н.м.)
Выгружали наш этап весело и без затей. Просто выгоняли вагон за вагоном на заснеженную вырубку железнодорожного тупика где-то за Кемью и выстраивали в колонну по пять человек в ряд. Мешкающих подгоняли разухабистым матом и пинками, с особым шиком напирая на присказку: "Здесь вам власть не советская, — здесь власть соловецкая". Первый раз проявление местного юмора меня рассмешило, я даже пробормотал вполголоса: — "Хрен редьки не слаще", однако после многократного повторения охраной фраза заиграла всей полусотней оттенков черного. Именно с ней на губах конвоир мог легко влепить тяжелым, обутым в калошу валенком в лицо упавшему, отобрать чемодан, раскидать его содержимое по снегу или содрать приглянувшуюся шапку. Скорее всего, мог и убить любого, но до этого не дошло — все ж красноармейцы не чекисты. Напротив, они позволили тем каторжанам, кто послабее, сложить тяжелые баулы в приданные сани — к заболевшим и умершим в дороге, не мешкая всех пересчитали "пятерками" и повели, то и дело беззлобно покрикивая извечное: "Подтянись, шире шаг!".
Много времени дорога не заняла. Уже километров через пять я увидел высокий забор и вышки часовых, а еще чуть погодя нахоженная колея уперлась в громадные ворота, над которыми чернели казенные буквы: "У.С.Л.О.Н.". Чуть ниже аббревиатура раскрывалась точнее — "Кемский распределительный пункт".* Тут притихла даже вечно задиристая и бодрящаяся шпана.
"Неужели они боятся?", — мелькнула у меня мысль.
— Abandon all hope, ye who enter here, — продекламировал идущий рядом Михаил Федорович. И добавил с напускной бравадой: — Не дрейфь, парень! Мы еще проверим, жаркие ли угольки в этом аду!
Внутри лагеря нас выстроили на "Невском проспекте" — начинавшемся прямо от ворот широком, зачищенном от снега до досок проходе между бараками. На смотрины к уставшему, голодному и растрепанному этапу со всех щелей потянулись надсмотрщики-капо, скоро их набралось десятка три. С палками-дрынами в руках, в самой разнообразной одежде, они имели только один отличительный признак правящего класса: клочок ленты малинового цвета на шапке или в петлицах. Буквально каждый из них изощрялся перед коллегами в лужености глотки и грязи мата.
Кульминация не заставила себя долго ждать. Вдруг сразу несколько бешенных церберов, явно пародируя белогвардейские порядки, приложили руки к шапкам, вытянулись и заорали исступленными голосами:
— Смирно! Товарищ командир!
Во всей красе чекисткой черной кожи, но со стеком в руке, к нам шефствовал вожак, не к ночи помянутый товарищ Курилко, один из всего лишь трех (как я потом узнал) "вольных" управляющих Соловков.
— Нах...я вы этот сброд сюда притащили? — заорал он на конвоиров, гримасничая, будто от острой боли в зубах. — Промуштровать нах..й, да чтоб дым валил из их ебн...х ушей!
Ответа от подчиненных, впрочем, он дожидаться не стал, а тут же перешел к прямому руководству процессом.
— Воры, шаг вперед! Проститутки, два шага вперед! Спекулянты — три, попы — четыре! Контрики — пять! Кто второй раз на Соловках — шаг в сторону!**
Свитские немедленно развили инициативу начальства, резким голосом, кипятясь непонятной злобой, они принялся обучать нашу пеструю толпу военному строю, пересыпая команды потоками ругани шпанского образца. Дико было видеть, как священники в рясах, престарелые монахи или почтенные люди науки наравне с крестьянами вертятся в строю сотни раз направо-налево и кричат идиотское "здра!" под команды и зуботычины горланов-изуверов. Об ослабевших или осмеливавшихся роптать товарищ Курилко, так и не доверивший сложнейший процесс воспитания подчиненным, заботился лично и с удовольствием:
— Этого в карцер на...уй. Чтоб с поддувалом!
* * *
— А ну встать, с...ка! Живо на Луну без шмоток полетишь!
* * *
— Тащите на валун сволочь! Будет стоять до отбоя!
Только часа через четыре куда-то увели урок и бл...дей, остатки же этапа запихнули в ближайший барак. Но вместо дезинфекции, карантина и хоть какого-то отдыха мы попали... под натуральный обстрел вшами. Полуголая шпана куражилась с огоньком, со всех сторон летели злые шутки, подначки, толчки и удары. Растерявшихся мгновенно лишали вещей, а то и частей одежды. Конвой, уже не солдаты, а местные надсмотрщики, ржал снаружи.
Выждав четверть часа, нас вывели обратно на мороз и погнали заполнять глупые анкеты. Канцелярист-делопут, хоть сам из каторжников, со старательной издевкой тянул время с помощью кустарных чернил — он понемногу выковыривал из химического карандаша кусочки грифеля, растирал их между голышами и засыпал в чернильницу с оббитыми гранями, попутно добавляя по несколько капель кипятка. Сразу после забавы с бумажками выяснилось, что торопиться с оформлением на самом-то деле категорически не стоило, а нелестные эпитеты в адрес садиста-делопута — глупое лагерное невежество. Весь этап погнали бегом к заводу-лесопилке, перетаскивать бревна из штабеля на производство, поближе к пилораме, под ругань десятника: "Кубики! Кубики давай, контра!". Здоровые и больные, старые и молодые, тут различий нет, работай до изнеможения.
Самое трудное — носить. Кряжи под два метра длиной, толщиной в 20-30 сантиметров, принято таскать в одиночку. Свежая древесина точно налита свинцом, с земли на плечо его просто не поднять, помогают другие каторжане, кто послабее. С непривычки кажется: еще одна пробежка и все, упасть-умереть-заснуть. Но постепенно взращенные на спортивных тренажерах 21-го века мышцы очнулись от тюремной спячки, стало заметно легче. Сменить антураж, одежду, добавить хорошей белковой еды, и все будет как на лыжне, когда бегущий рядом тренер бодрит перед уходом на следующий круг: "А ну лодырь, работай давай, всего пять секунд везешь! Терпи Лешка, держи темп!"
\*В 1927 году рядом с основным "лагерем" Кемперпункта были отстроены специальные карантинные бараки. По идее, через них должны были проходить все новоприбывшие, но в реальности данное правило соблюдалось далеко не всегда.\
\**Из мемуаров Петра Якира.\
\
* * *
На Поповом острове были устроены особые карцеры, построенные из досок и никогда не отапливаемые. Для большего холода там открывали окно. Иногда заключенного раздевали догола, зимой это означало верную смерть.\
\
* * *
В данном контексте означает расстрел.\
Тем не менее, спустившуюся на лагерь темноту даже я принял как избавление, последние часы молодым и сильным пришлось вытягивать работу "за себя и за того парня", то есть за старого попа, не отпускающего руку от сердца полковника или жирдяя бухгалтера. Попробуй откажись — спрос идет со всего десятка, и надсмотрщик прекрасно понимает, с кого еще можно чего-то стребовать, а кого дешевле оставить в покое. Откровенно живодерская логика в перспективе нескольких месяцев, потому как обед из варева на заплесневелых тресковых головах и горсти просяной каши со следами подсолнечного масла наглядно показал: никто не даст мне ни одной лишней ложки за большую работу. Увы — крепким и сильным. Лагерь живет одним днем, результат нужен исключительно "здесь и сейчас". Завтра может не случиться вообще.
Собственно, пайка хоть и отвратительна, но не так и скудна, протянуть на ней до весны и открытия навигации на Соловки можно без катастрофического ущерба здоровью. Однако карьера работяги-коня из оруэлловского "Скотного двора" почему-то меня не вдохновила. И главное, на проклятых островах тоже не санаторий с усиленным питанием. Скорее уж наоборот. Прав, ей-ей, как же был прав Князь Гвидон, когда настойчиво предостерегал меня от общих работ.
Жилой барак, в который распределили меня для поселения, не поражал воображения. Можно сказать то же самое, что и вагон, только вход не с торца, а через коридорчик-тамбур посередине, да еще раз в пять длиннее, вдвое шире, а сплошные, полные людей нары тянутся не в три, а в два ряда.* Несмотря на мороз, дверь распахнута настежь, однако дышать совершенно нечем. Тошнотворное амбре застарелого пота, гниющих ран и мозолей, кислых, волглых тряпок, вонь от полупереваренной трески, мерзкий махорочный дым... Все смешалось в липкий туман, сквозь который с трудом пробивался свет пары слабеньких электрических лампочек. Последнее достижение цивилизации пользуется немалой популярностью, вокруг толпятся голые зэка с бельем в руках — не иначе, выискивают вшей, чтобы кинуть их в горящий зев железной бочки-печки.
Удивительное дело, но местные начальники, вплоть до командира барака, или как тут принято говорить роты, далеко от коллектива не отрываются. Спят себе в торце, щелеватая перегородка из горбыля, да без двери — вот вся их защита от мести арестантов, которых они всего лишь час назад подгоняли более чем реальными угрозами.
— Издевались еще, сволочи проклятые, к вшивкам засунули! — чуть слышно пробормотал я сквозь стиснутые зубы.
На секунду представил себе возмездие в виде банки отборных паразитов, незаметно закинутой в "командирское отделение", и с недоумением понял — данный "жестокий" теракт ничуть не умнее или серьезнее подкладывания кнопки на стул к учительнице. Иначе говоря, то, что недавно казалось мне смертельной обидой, невыносимым надругательством над скудными арестантскими правами, по местным понятия тянет лишь на безобидную шутку с новичками. А свирепые надсмотрщики — суть заложники заведенной сверху системы. Сумевшие встроиться в чекисткую вертикаль изворотливые добряки-циники или до бесчеловечности злые твари, реально готовые убивать за любую мелочь... Но при этом все равно свои, родные!
Почему? Как произошла метаморфоза? Досель, на Шпалерке, ситуация выглядела предельно просто. Есть мы, есть они. С одной стороны решетки надзиратели и чекисты, с противоположной — их жертвы, попавшие в жернова следствия за какую-нибудь чепуху, а то и совсем случайно...
Сбивая мысли, над лагерем забился нервный дребезг рынды — подвешенного на цепи куска рельса. Тут же усталое бормотание барака нарушилось диким ревом:
— На поверку становись! — исступленно вопил выскочивший в середину командир роты.
Бедные мои барабанные перепонки! С нар нехотя полезли арестанты. Никто не торопился, не иначе старожилы привыкли к накачкой децибелами до полной нечувствительности.
— Кого, бл...ть, специально просить надо? Выгоню к х...ям снег жрать, вши тифозные! — начальник не скупился на посулы для поднадзорного стада. — Пасть, бл...ть, захлопнули! Улыбочку на морды, бл...ди, и стоять смирно, раз попали в лагерь особого, бл..ть, назначения! — и особо выделил высоким, едва не сорвавшимся на сип голосом: — Невиновных тут, бл..ть, нет!
Где-то я это уже слышал... Ведь это Высоцкий те же слова рявкнул в "Месте встречи" от имени Глеба Жеглова! Великий артист сделал все так мощно и убедительно, что я не раз вспоминал фильм в тюрьме, надеялся, дурак, что "там" во всем разберутся и обязательно выпустят меня на волю, как выпустили ложно обвиненного в убийстве старого микробиолога.**
Весь сюжет фильма вдруг перетряхнулся в моей голове. Блестящий ум, бескорыстие и отчаянная смелость, все это безусловно важно, но... совершенно недостаточно для настоящего человека.
— Глебушка, а ведь ты бы тут к месту пришелся! — пробормотал я про себя.
Ведь ни кто иной, а именно Жеглов по существу является тем самым сталинским палачом. Для него не существует ценности человеческой жизни, свободы, переживаний. Да что там, совсем скоро на СССР накатит волна чудовищных репрессий, где именно Жегловы отличатся неслыханными злоупотреблениями! Всякое отсутствие моральных сомнений делает страшным орудием в руках обезумевших вождей.
* * *
Нет невиновных... какая сволочь вознесла эту глупость в ранг безусловной аксиомы?! Да тут едва ли не все, от последних беспризорников, до высших иерархов церкви сосланы внесудебным порядком! То есть постановлением коллегии или совещания при ОГПУ, местной тройки по борьбе с контрреволюцией, или прочим особым порядком. Хорошо смотреть в кино, как благородный мент хватает в трамвае или на малине щипачей, катал, дешевых хипесниц, затем на основании подозрений, как "социально опасным", выписывает им 49-ю статью старого УК . Попробуй, поспорь с правилом "вор должен сидеть в тюрьме", ведь добропорядочным гражданам нужно лишь радоваться быстрому и недорогому способу избавить общество от грязи. Вот только откуда в Шпалерке и на Соловках столько священников, ученых, студентов, офицеров? Почему это стало нормой в Советской республике?
Хотя зачем задавать самому себе глупые вопросы: там, где нет справедливых судов, нет и государства. Вместо них мафия, или, что еще хуже , правоохранители в законе, для которых на самом деле нет невиновных! Ругал под водочку секретаря партячейки? Занимаешь шикарную квартиру? Десять лет назад воевал в белой армии, получил амнистию? Не справился с повышенными обязательствами к Первомаю? Жена красавица? Загубил по безграмотности импортный станок в попытке вытянуть безумный план? Обещал по пьяни вырыть тоннель из Ленинграда в Москву и заложить бомбу под Мавзолей? Да какая разница! Для таких, как Жеглов, все годится, даже оруэлловское мыслепреступление, лишь бы шло в строку с личным чувством справедливости.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
