| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Меня, как новенького, старожилы-каторжане уже десяток раз успели спросить: "Что слышно в Петрограде об изменении уголовного кодекса?". С ума можно сойти. Это не основная, а реально единственная тема, которая интересует людей, осужденных без суда, одним желанием гэпэушного клерка в чине младшего офицера! Смешно, аж плакать хочется. Как, ну как может изменить положение зэка новая комбинация букв на бумаге? Однако прямо тут, сейчас, грязная, обросшая бородами и паразитами без вины виноватая толпа искренне принимает шулерскую игру! Почему люди не осознают, что тем самым они соглашаются считать себя реальными преступниками, но уже перед законами государства, а не прихотью мелких винтиков в машине ГПУ?
Что это? Некая психическая болезнь — лагерная форма Стокгольмского синдрома? Дьявольская самозащита сознания, отказывающегося терпеть дикие лишения "совсем ни за что"? Или все же вбитая глубоко в подкорку идея самопожертвования ради великой цели? Как там, в непонятно рифмованном, но запавшем в память стихотворении еще живого и успешного Багрицкого?
Мы — ржавые листья на ржавых дубах...
Чуть ветер, чуть север — и мы облетаем.
Чей путь мы собою теперь устилаем?
Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?
* * *
По странной прихоти воображения в моей голове закружились совершенно неподходящие к ситуации образы полуголых папуасов, выплетающие из веток модели самолетов и гарнитуры раций — в попытках привлечь с неба крылатые машины "белых людей" с вкусной едой и бусами. Казалось, я вплотную подошел к решению главной головоломки советской истории, но...
Поверка ворвалась неожиданно и удивительно нелепо, сразу несколько человек в заношенных кожанках, разнокалиберных фуражках, с дубинками вместо шашек и шпорами, звенящими на каждом шаге. Дежурный по роте подскочил с рапортом, вместе они пересчитали ряды. После очередной порции мата — долгожданный отбой на узенькой полоске дощатых нар.
* * *
*
Через несколько минут барак спал. Переплетясь сто лет немытыми телами, на боку, иначе нет места, задыхаясь от духоты и вони, со стонами и вскриками, каторжане получали свой "законный" отдых.
\*Интересно, что сплошные нары были запрещены еще в 1919 г. из-за быстрого распространения инфекций. Что не мешало им массово существовать до середины 50-х годов.\
\**Имеется в виду роль Ильи Сергеевича Груздева, которого обвиняли в убийстве жены.\
\
* * *
Практически дословная цитата Георгия Вайнера, соавтора романа "Эра милосердия", по которому и был снят фильм "Место встречи изменить нельзя".\
\
* * *
Стихотворение "От черного хлеба и верной жены" Эдуарда Багрицкого было опубликовано в 1926 году.\
\
* * *
*Как правило, площадь использовалась из расчета 0,4-0,6 квадратных метров на человека. Только в 60-х годах норма поднялась до 1,5 квадратных метров. Современная норма (по ИТК-70) не менее 2-х квадратных метров на человека.\
Проснулся я от хлесткого удара по ребрам. Не разобравшись толком, вылез в проход, в готовности защищать авторитет и шмотки, но наткнулся только на безобидного с виду парня в клоунских ботинках — футбольных бутсах, из отсутствующих носков которых торчали подобия гигантских груш, набитых бумагой. Пока я продирал глаза, он неторопливо прохромал мимо с безразличным видом.
"Если не он, то кто?" — спросил я себя, потирая бок. Заглянул под нары, и тут же ответил: — Чертовы доски!
Набросанный кое-как на каркас горбыль "играл" под шевелящейся людской массой самым непредсказуемым образом. Но это полбеды, куда страшнее оказались вереницы клопов, ползающие тут и там как муравьи по стволу полюбившегося дерева. Сон сняло как рукой.
От вчерашней "ударной" работы мышцы ломило как на первое утро спортивных сборов, однако, именно от усталости организм успел восстановиться. Сейчас бы хороший завтрак, эдак тысячи на полторы калорий, и можно опять на лыжню, пробежать километров тридцать до обеда. От накативших воспоминаний я вскинул руки вверх и с наслаждением потянулся. Сколько сейчас времени, черт возьми? Вопрос далеко не праздный, часы в лагере относятся к строго запрещенным предметам. Говорят, по ним можно определить стороны света при побеге. Идея бредовая, с такой же точностью можно ориентироваться по солнцу или даже мху на пнях. Скорее, администрация таким образом борется с малейшей возможностью проявить собственную организованность в противовес заданному рындой и охраной ритму жизни.
Впрочем, сколько бы ни было, топтаться без дела в проходе глупо, соседи не замедлят подумать "нехорошее". Поэтому я не стал мешкать, а поплелся вслед за разбудившим меня парнем. Против ожиданий, входная дверь в барак оказалась заперта снаружи, зато в тамбуре стояла бадья для нечистот, в которую одновременно справляли малую нужду двое каторжан. Один из них, судя по всему из соседней секции, ухмыльнулся в пародии на приветствие и, не отрываясь от процесса, подвинулся чуть в сторону — освобождая место еще и для меня. Ох, где же ты, комфортабельная, щадящая интеллигентское самолюбие Шпалерка!
— Долго еще дрыхнуть можно? — спросил я, пытаясь отвлечься от миазмов булькающей жижи.
— Мало, — лениво отозвался обладатель клоунских ботинок.
Оправившись, он перешел к короткому ряду умывальников с жестяными сосками — плескать в лицо водой, я же заторопился следом в попытке вызнать побольше особенностей местной жизни:
— Посвятишь в местные расклады? — и посулил, не заметив особой заинтересованности: — Махры отсыплю.
— Годится, — заметно повеселел немногословный собеседник.
Ну еще бы! Махорка — чуть не главная тюремная валюта. Невыносима жизнь курильщика, ведь за маленький пакетик, эквивалент трех-четырех пачек сигарет, можно легко отдать крепкие ботинки. Мне же, как жертве пропаганды здорового образа жизни 21-го века, не приходилось заботиться о сей пагубной привычке. Более того, в Шпалерке удалось немного отложить для будущее с обмена на пророщенные пшеничные зерна. Теперь пришла пора тратить стратегический запас.
Добрая щепотка табака прекрасно развязала язык соседа по нарам. По результатам подробного ликбеза: "кто есть кто из командиров" и "где легко работать, а где совсем пропадать" — новости получилось ровно две. Хорошая: в лагере действительно можно жить припеваючи и бояться только эпидемии.* Плохая: можно-то можно, но только не мне.
Причина фундаментальна и зрима: на глубоко капиталистический базис лагерного быта большевики напялили, примерно как сову на глобус, социалистическую (а проще говоря, бандитскую) идею.
То есть покупается тут буквально все. За наличные рубли можно хоть каждый день отовариваться в коммерческой лавке, в том числе деликатесами; там не переводятся вино, конфеты, сыр, сало и ветчина, в сезон свежие овощи, фрукты, даже арбузы. Специальная кустарно-художественная мастерская снабжает каторжан скобяной и бытовой мелочевкой. На самих же проклятых островах прекрасно работает ресторан, в котором играет оркестр, а девушки-официантки из женбарака принимают заказы на шампанское с икрой. Спать на общих нарах и вкалывать до усрачки на лесоповале тоже не обязательно, для солидных господ достаточно теплых местечек в администрации.
А если денег реально много, причем не в Советской республике, где их можно легко конфисковать, а где-нибудь у любящих родственников в Париже — гуляй себе в шубе на лисьем меху с бобровыми воротником, катайся на лодке с оркестром по знаменитым соловецким озерам и каналам. Или работай в свое удовольствие в биосаде, как это делает, к примеру, какой-то бразильский плантатор с любимой княжной-женой. Последний случай, кстати сказать, проходит как главная соловецкая достопримечательность. Эдакий побег из Шоушенка наоборот — дипломатический паспорт не спас пылкого кабальеро в Петрограде, когда он решил найти мать супруги, не успевшую вовремя сбежать от диктатуры пролетариата. Зато на Соловках песо-реалы помогают жить в отдельной теплой келье, да наблюдать за экзотическими зверушками, спокойно попивая кофе в романтических белых штанах и широкополой шляпе.
Собственно, в подобной гэпэушно-рыночной идее исправительного труда есть только одна отличная от нормальной жизни черта: работа каторжников полностью бесплатна. Ходят слухи, что на карманные расходы занятых на тяжелых работах зэка Москва отпускает аж тридцать пять копеек в день,
* * *
однако эти гроши до Кемперпункта не доходят, расходятся в Москве. Таким образом, единственным источником ассигнаций являются посылки с воли, которые, по старой имперской традиции, доходят сюда даже из-за границы и выдаются хоть с жестким досмотром, но честно и без изъятий.
Удастся ли существовать в лагере по-социалистически, то есть ломать хребет и прочие части организма совсем без денег, но за жратву и койку? Прикинуть не сложно. Местную еду условно можно разделить на гарантированные "наркомовские"
* * *
и "котел". Первое — в основном хлеб лагерной пекарни, его выдают в рабочих ротах по полтора фунта в день, иначе говоря — по шестьсот грамм. Изящные формовые булки остались в столичном прошлом, тут в ходу бесформенные отрезы гигантских, плохо пропеченных караваев, хотя суть от этого меняется слабо. В довесок идет несколько чайных ложек жидкого сахара, тюлений жир, чай. На лесоповале норма вырастает до трех фунтов, у штрафников, соответственно, снижается до фунта. Горячее котловое питание положено два раза в день, на него выделяются крупы, овощи, рыба и мясо. Гхм... Тресковые головы в баланде я уже встречал, так вот, оказываются, еще бывают селедочные. Мясо же, как мне рассказал сосед, увидеть можно только на тяжелых работах, и то, далеко не везде.
Если смотреть на цифры из теплого начальственного кресла — вроде как выжить можно, благо на центрокухне работают исключительно священники, а они тут, в отличие от 21-го века, в воровстве и аферах не замечены. Однако на практике, любая неприятность ставит зэка, не обеспеченного посылками с воли, буквально на край вечно разверзнутой братской могилы. Малейшая травма, болезнь, любая неспособность работать в лошадином темпе десять-двенадцать часов в сутки — получи на день лишь фунт хлеба, да обходись без вечерней баланды и каши. Или тривиальная кража выданного на пять дней пайка — обычное дело даже при хорошем дневальном. Износ, потеря, воровство одежды — результат ничуть не лучше, потому как обмундирование выдают исключительно на тяжелых работах. Блатной закон не знает сострадания: проиграл — плати. Не имеет пощады и ГПУ: остался голый — мерзни, лишился хлеба — голодай, ослабел — умри.
Можно ли как-то обмануть фундаментально недостаточную систему? Безусловно, есть же священный блат! Оказывается, общие бараки и физическая работа — в основном удел бытовиков, мещан, рабочих, крестьян и даже мелкой шпаны. Тогда как контрреволюционеры из бывших чиновников, директоров или ученых, сумевших выжить в неразберихе этапа и первых недель пересылки, реально руководят всеми службами, конторами и производствами. Надсмотрщики попросту опасаются
* * *
* каэров! К примеру, если у последнего из сучкорубов на носу очки, а словарный запас говорит как минимум о гимназии, его никто не тронет и пальцем, лучше пристрелят или дадут спокойно замерзнуть. Логику понять не сложно — сегодня это бесполезный и бессильный старик, завтра он встретит приятеля из университета, начальника из наркомата, и... внезапно окажется чуть ли не в самом верху лагерной иерархии.
Таким образом, достаточно найти успевшего хорошо устроиться коллегу, одноклассника, соседа, друга семьи, и мне обеспечено теплое местечко табельщика или счетовода. Кормежка будет хоть из стандартного пайка, но, что принципиально важно, отдельного котла, работа легкая, в тепле и без надрывной траты калорий. Заболеешь — свои прикроют, украдут необходимое — ссудят, или подарят.
Очень жаль что все, кого я знал, остались чуть не в сотне лет "впереди".
\*К примеру, во время сыпнотифозной эпидемии 1926-27 гг. вымерло больше половины заключенных Соловков и близлежащих лагерей, т. е. около 10 000 человек.\
\**История бразильского консула в Каире сеньора Виоляро и его жены, урожденной княжны Чавчавадзе, изложена в художественной переработке слов Б. Ширяева.\
\
* * *
Денежные премии специальными "бонами" начались после 1929 года.\
\
* * *
Термин "наркомовские", "наркомовская пайка", "гарантийка" в 20-х означал ежедневную гарантированную порцию хлеба.\
\
* * *
*Первые массовые расстрелы каэров в Кемперпункте и на Соловках произошли зимой 1929-1930 годов, после смены администрации.\
Наряды среди новеньких распределяли с фантазией. Для начала рукраб устроил открытый аукцион, и первым предметом торга стала "вечная" халтура по доставке воды из Кеми на Попов остров посредством пары телег с цистернами. Работа ведрами, пусть даже на морозе, это тебе не баланы из болота тягать, да еще постоянно "за колючкой", в дороге, значит, можно брать мелкие поручения. Такую возможность надо ценить! И лот ушел на троих, в складчину, всего за сто пятьдесят рублей. Второй бид судьба не иначе как создавала для меня: помощник электромонтера! Я, было, попробовал биться, уговорившись занять у Михаила Федоровича его последние два червонца, да куда там: какой-то бывший офицеришко сумел выложить за уникальное местечко восемьдесят пять целковых. Последними, уже без торга, в продажу пошли выходные дни — всего-то по три рубля, семидневка с хорошей скидкой за опт, то есть по червонцу.
Впахивать на лесоповале предлагалось уже совершенно бесплатно. Хотя, после короткого рекламного рассказа о повышенном пайке, новых теплых бараках на лесных командировках и шансе после начала навигации остаться на материке, желающих попасть "на тяжелые" оказалось заметно больше, чем требовалось. Отбирали только сильных, молодых, да с короткими сроками. Надеюсь, кому-то из них повезет, и обещания окажутся правдой, тогда как от обладателя клоунских ботинок я уже знал, что такое, конечно, бывает... но очень редко. В первые же три месяца* большинство просто перегорит на невыносимо тяжелой работе, померзнет в щелеватых, сляпанных на скорую руку сараях, и будет выкинуто начальниками как бесполезный мусор, на Соловки, доживать в слабосилке до следующей смертельной зимы.
Следующая вакансия в исполнении кривляющегося распорядителя бала звучала диковато:
— Мусор таскать! Лошадь и помощника предоставляет администрация!
Не знаю точно, почему я сделал шаг вперед, не убоявшись откровенно подлой работы. Возможно, выстрелила давно лелеемая ассоциативная цепочка: лошадь — конский волос — леска — рыбалка — побег. Но скорее, я подсознательно понял — список реальных задач на сегодня и ближайшее будущее фактически завершен. В такой ситуации не распределенный по нормальным местам интеллигентский балласт, пусть пока еще достаточно импозантный и сытый на вид, однозначно и бесповоротно превращается в группу риска. Не зря сосед особо предупреждал о "приучении к свободному труду": зимой, когда делать нечего, на выручку организаторам каторги идут специально изобретенные издевательства, такие как перемещение штабелей бревен и досок с места на место или вычерпывание моря ведрами. Лишние люди, по сути, соответствующее — питание и отношение.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
