Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  Между тем рукраб посмотрел на меня странно-оценивающе, но возражать не стал, только пробормотал:

  — Хиловат, но, поди, не сдохнет до весны...— и уже в полный голос гаркнул: — Че вылупился, как срака? Назвался, быстро!

  "Во что я только ввязался!" — мелькнула в моей голове паническая мысль. Но отступать поздно. — Обухов! — отрапортовал я и поспешно попятился назад, в злорадно улыбающийся чужой беде строй.

  — Кто еще безработный? Радуйтесь, сволочи, за...бетесь на благоустройстве! — подтвердил мои мысли нарядчик. — А ну шаг вперед! Слева направо, фамилия!

  После краткой финишной переклички я ожидал окончания затянувшегося чуть не до обеда спектакля. Но нет, самую интересную часть организаторы приберегли напоследок: распределение вакансий в женской части "дружного" каторжного коллектива, как минимум половину которого составляют подруги и подельщицы уголовников.

  Хит сезона — домработница-кухарка для доблестных бойцов-красноармейцев!** Потребность — двадцать человек! Подвох, по многочисленным грязным намекам, очевиден даже мне: главной обязанностью женщин станет отнюдь не приготовление еды, но самый тривиальный интим.

  "Неужто силком в бл...ди загонять прямо тут будут?", — мелькнула обескураживающая мысль.

  Подтверждая опасения, истошный крик бабского скандала взорвал угрюмую воркотню строя, но скоро я едва мог сдержать удивление: получить ценную работу проститутки не кинулись только старухи — все равно не возьмут. В стороне осталась лишь жалкая кучка охреневших от прямоты посыла каэрок.

  — Жизнь их уже снасильничала, солдатики не добьют, — тихо заметил мне в ухо Михаил Федорович. — Поверь, не страшно бытовать подобным образом после воровской малины или рабочего барака... Тепло и сытно. Еще, глядишь, детишек приживут, да замуж выскочат.

  Отбор затянулся без малого на час. Охрана без всякого стеснения лапала кандидаток, впрочем, в стремлении попасть "в личные кухарки" они были и сами не прочь потрясти вислыми сиськами или толстой задницей в куче грязных тряпок. Надсмотрщики наперебой хвастались, демонстрируя изголодавшимся мужикам особо симпатичные и наименее потасканные жизнью экземпляры особей женского пола. И надо сказать, многим из каторжан процесс явно нравился, видать не прививают семейные бараки, где в порядке вещей трах..ться за ситцевой занавесочкой, особой стыдливости. Меня же подобный первобытно-общинный эротизм скорее смешил — как чуть не первое развлечение за год заключения.

  Наконец, все закончилось, скороспелых подруг красноармейцев построили в короткую колонну и увели от, а вернее для греха прочь из лагеря. Остались лишь будущие прачки — иных вариантов местное штатное расписание на зиму не предусматривало.

  И тут, под самое закрытие утренней линейки, пожаловал самолично товарищ Курилко со свитой. С довольной мордой выслушал десяток "Здра", прошелся туда-обратно мимо строя, вглядываясь в лица и задумчиво похлопывая стеком по белому голенищу шикарных бурок.

  — Ты, — вдруг стек уперся в грудь одной из "каэрок", досель старательно кутающей лицо в платок. — Выйти из строя! Как зовут? Громче!

  — Татьяна, — в замершей толпе я с трудом смог расслышать тихий голос, принадлежащий совсем молодой девушке.

  — Ба! Какая встреча! — обрадовался Курилко. — Мадемуазель Кавелина! Как же, помню, помню, и папашу твоего полковника тоже не забыл.

  Кажущийся непропорционально огромным на фоне женщин, затянутый в кожу и ремни чекист шагнул вплотную к арестантке, поднял лицо пальцами за подбородок, вгляделся, хищным движением стянул назад платок. По холодному ветру рассыпались рыжие волосы. Девушка попробовала вырваться, и я на мгновение увидел ее юное лицо с веснушками и глаза, огромные глаза, прямо как в аниме.

  — А ты ничего, похорошела с тех пор, — сделал вывод начальник лагеря. — Эй, кто тут командует? Она со мной пойдет, запиши!

  — Нет! — девушка отчаянно забилась в руках Курилко. — Нет! Нет! Никогда в жизни!

  — Да куда ты денешься, дуреха?! — он удивился, похоже, совершенно искренне. Не веря в категоричность отказа, пригнулся ближе, не иначе для поцелуя...

  Ответом стала звонкая пощечина.

  — Ха-ха-ха! — заливисто, но искусственно рассмеялся главвертухай, отшатываясь от арестантки. — Норовистая кобылка попалась!

  Он полез в карман и вытащил сверкнувшую камнями и желтым металлом цепочку, растянул ее в руках, примеряя:

  — А как насчет такой уздечки?

  — Лучше смерть, чем лапы палача! — отрезала девушка и с мрачной решительностью потянула платок обратно на голову.

  — Сдохнуть тут запросто, — зло процедил Курилко, пряча украшение. — В карцер? Нет, там ты и правда, сдохнешь к утру без толку. О! — он черкнул стеком вниз по животу жертвы. — Да ты, милая, никак к побегу готовишься? Произвести личный досмотр!

  — Ох, бабоньки, какая дура...— раздался откуда-то из женского строя одинокий вскрик, в котором зависти слышалось куда больше, чем сочувствия.

  Продолжить никто не успел, из-за спины чекиста подскочили сразу несколько помощников, буквально через несколько секунд девушка стояла на снегу совершенно голая. До этого момента мало кто сочувствовал дерзкой мамзельке, но теперь... завистливый свист, тупой гогот, скабрезные комментарии вдруг застыли в воздухе и упали на землю злым матом — колдовство красоты сберегло чистоту даже в такой куче грязи, как Кемперпункт.

  — Прелесть-то, бл...ть, какая, — без изысков перекрестился один из соседей. — Жалко!

  — Як на картинцi, тiльки краще, — вторил ему другой.

  — Настоящая Дафна! — шумно выдохнул Михаил Федорович, видно, припомнив один из библейских сюжетов.

* * *

— Где же тот Бог, что обратит ее в ледяной лавр?!

  — Ага, — подтвердил я невпопад, куда мне с российской средней школой супротив его гимназии. Добавил машинально: — Pornotube отдыхает.

  Девушка просто стояла, широко раскинув в стороны руки. Не кричала, не пыталась прикрыться или поднять скинутую одежду. Только лишь стояла и с легкой улыбкой смотрела своими огромными глазами чуть поверх наших голов, куда-то в сторону моря, студеный ветер Белого моря играл с ее волосами.

  Тут я впервые осознал не разумом, а всеми чувствами — от обоняния до вожделения, силу и смертельную опасность "соловецкой власти". Накатил ужас от сопричастного бессилия, ведь даже если Курилко начнет отстреливать по одной оставшихся каэрок — сотня озверевших каторжан не бросится разрывать на куски сявок, охрану и самого начальника. Они и я, все как один, до последнего будем держаться трусливого ожидания, надежды, что именно вот этот удар смоленской палки

* * *

или пули будет последним. Будем покорно думать, что бунт зимой может кончиться лишь гибелью всех участников, да и вообще Татьяна сама виновата, могла бы обойтись без глупой провокации. В конце концов, ее ждала не самая страшная участь, наоборот, сохранила бы и жизнь, и здоровье... от бабы не убудет!

  Минута текла за минутой, все ярче белела на морозе кожа девушки, и с губ Курилко, так же неторопливо и плавно, сползала глумливая улыбка. Ее место сменяла растерянность. До распорядителя жизни и смерти Кемперпункта начало доходить: это не он унижает, напротив, Татьяна показывает ему настоящее место. Она оказалась сильнее, она доказала это ему и нам, да так, что ее убийство стало бы пусть крохотной, но все же легендой.

  Надо признать, начальник лагеря показал себя не конченым идиотом — он все понял и... сдался. Махнул рукой, что-то пробормотал про безмозглых баб и побрел прочь, от позора, крупными шагами. Но я как будто вживую читал его мысли! Ох, как он проклинал себя за устроенный театр. Не учел, что на миру и смерть красна. Нет бы все сделать ночью, подло, под покровом темноты. Скрутить, оттр...хать, избить, изломать, стереть эту улыбку непереносимой болью — ведь в мире нет людей, которые способны терпеть боль бесконечно. Теперь уже не выйдет, только сделать вид, что забыл, и реально забыть свое унижение, да не вспоминать, чтоб не вспомнили другие. А эту сучку... Растереть в пыль! Обязательно, но потом, чужими руками. Случая не придется ждать долго.

  Здесь и сейчас — девушка победила. Ее, закутанную в обрывки вещей, товарки уже тащили в барак мимо ошеломленных надсмотрщиков. Мир перевернулся в моей голове. Как я был слеп в попытках осторожно использовать знание! Боялся сделать хуже, идиот! Весь мой поиск оптимального пути — не более чем интеллигентский идиотизм, или говоря проще — несусветная глупость.

  — Не навредить...— всхлипнул я, возможно даже вслух.

  Гнойную гангрену гэпэушного беззакония уже поздно лечить холодным компрессом. "Господь, жги!", — вот что должно отныне стать моим девизом. Хватит рефлексировать на размер эксклюзивной пайки, недостойно изобретать гнилое оправдание "...не убудет". Нужно бить, как только что показала девушка. То есть по морде и чем придется, не думая о последствиях.

  Хуже не будет, потому что хуже уже невозможно! Пусть это будет смыслом мести. Моей мести.

  — За Таню! — крикнул я.

  Но на самом деле что-то невнятно просипел, сползая на утоптанный снег плаца.

  Привели в чувство меня быстро, пара плюх, твердая рука соседа, и я опять в строю. Но окончательно в себя я пришел только перед миской с обеденной баландой. Тут меня догнал второй удар. Купили Михаила Федоровича, моего единственного надежного товарища. За деньги, совсем как крепостного или каторжанина на Ямайке во времена капитана Блада. По запросу рыбного треста из Мурманска, которому вдруг понадобились ценные специалисты.

  Оказывается, работорговля по меркам СССР вполне респектабельный бизнес. Работника из столицы заманить на вакансию в тьмутаракань сложно и дорого, куда проще обратиться в ГПУ. Там хоть в розницу, а то и оптом подберут нужных советских рабов, обязанных трудиться, где скажут, сколько скажут, да еще отдавать три четверти своего невеликого заработка за собственную охрану. Более того, если кому требуется редкая специальность — не проблема, спеца найдут на воле, арестуют, состряпают дело и в лучшем виде отправят заказчику. Сервис!

  Одно лишь радует: для Михаила Федоровича "отдача в хорошие руки" — настоящее спасение. Работать на воле — значит жить в комнате более-менее нормальной общаги, а то и в снятом углу избы, по-человечески ходить на работу в контору и даже получать хвостик зарплаты, которого с лихвой хватит на питание получше лагерного.

  Никогда бы не подумал, что буду искренне поздравлять товарища с его собственной продажей, но... вот пришлось.

  \*Основателю ГУЛАГ Френкелю лагерная молва приписывает фразу: "От зеков нужно забрать все в первые три месяца, а потом они уже не нужны".\

  \**По воспоминаниям С. Мальсагова: "Солдаты настолько ленивы, что арестанткам приходится даже застилать их постели... Каждый чекист на Соловках одновременно имеет от трех до пяти наложниц".\

  \

ГГ ошибается. Имеется в виду скульптура Бернини "Аполлон и Дафна", на которой запечатлен античный сюжет погони Аполлона за стремящейся соблюсти целомудрие нимфой по имени Дафна. В момент, когда бог света настиг свою жертву, боги превратили Дафну в лавровое дерево.\

  \

Палки-дубинки надсмотрщиков получили название "смоленских" по фамилии польского коммуниста Смоленского, который ввел их в обиход сперва в Архангельске, а потом и на Соловках.\

  — Туум! Туум! Туум! — глухо бил мой лом в мерзлый монолит.

  — Господь с тобой, охолони, покуда мелочь отгребу, — наконец остановил меня Авдеич, засовывая в разломанное крошево едва прикрытые самодельными рукавицами руки. Полноценно орудовать лопатой у него давно не было сил.

  — Валяй, — охотно согласился я, плюхнувшись чуть поодаль на заботливо подвязанный к седалищу кусок фанеры с войлочной подкладкой.

  Местные уголовники обходятся отдыхом на корточках, но мои суставы явно устроены по-другому* — минут пять в позе гопника, и наваливается дикая боль, хоть криком кричи. Так что инновация не от хорошей жизни — в царстве мороза, камней и снега проще таскать с собой лишнюю тяжесть, чем мучаться в поисках места, куда можно примоститься без риска для здоровья или добавки срока. А тут, надо сказать, не мелочатся — за простое сидение на санях накидывают целый год! Лишний груз в виде зэка лошадке тянуть никак нельзя, а надзиратель далеко, недосуг ему разбираться, работает коняга или просто стоит в оглоблях. Животину положено беречь, а до людей никому нет дела.

  Между тем, сороковой день от моего прибытия в Кемперпункт тянулся к обеду. По местным поверьям — немалый этап в жизни новичка, благополучно перевалив который можно строить хоть какие-то планы на будущее. Впору подводить итоги и мне.

  Работа, на которую я умудрился подписаться, на первый взгляд выглядела просто: мусор в лагере принято выкидывать в сколоченные из досок, а затем густо беленые известью пирамидки без верхушки и дна примерно два на два метра в основании. Такие несложно поднять вверх, отставить в сторону, содержимое же собрать в сани или телегу, да вывезти прочь, в лесной овраг. В меру тяжелая задача для двоих зимой — смерзшуюся массу ТБО нужно разбивать на подъемные куски. Легкая, но крайне пахучая халтурка летом. Впрочем, меня, как сосланного на Соловки транзитника, последнее ни грамма не волновало.

  Однако жестокая подстава все же имела место: Авдеич медленно умирал, в попытках же его спасти внешне жестокий, а на поверку неожиданно жалостливый рукраб не придумал ничего лучшего, как раз в месяц или два подбирать ему в помощники свежего дурака типа меня, достаточно сильного и непременно сентиментального каэра. Надо признать, его расчет оправдался: узнав историю напарника, я не смог отказаться, поэтому потянул лямку за нас обоих. Так что все тяжелые задачи, а именно, ломовая долбежка и затаскивание крупных кусков в установленный на полозья короб, легли на мой хребет.

  Но по-другому поступить с тридцативосьмилетним преподавателем математики из Минска я не мог. Жизнь Авдеича сломалась внезапно и жестоко даже по местным, далеким от гуманизма временам. Его брату-микробиологу, месяцами не вылезавшему из лаборатории, родственники из Польши по доброте душевной прислали в подарок на день рождения микроскоп. Увы, страшно опасный для существования СССР прибор не прошел мимо бдительных чекистов. Брата споро расстреляли за шпионаж, Авдеича с восемнадцатилетней дочкой отправили на три года перевоспитываться в Кемь, жену — в Вишеру.

  Поначалу бывший математик устроился сносно, счетоводом на лесной командировке, километрах в двадцати от Попова острова. Хоть приходилось не вылезать сутками из-за стола, зато в тепле. Дочка же попала в прачки, но долго просуществовать в аду Кемперпункта не смогла — слегла от дизентерии. Ее коллеги, скорее всего, воровки или проститутки, совершили маленький подвиг — рискнули передать весточку Авдеичу. Он, разумеется, кинулся к начальнику, молил отпустить хоть на день помочь или хоть попрощаться, но получил чудовищный в ответ: "Не позволю из-за всякой бл...ди социалистическую отчетность срывать".