Мария пошла на вокзал первой, я последовал за ней. Она уехала в поезде одна. Я поехал следующим поездом. Все было чисто.
Мария ждала меня дома.
— Я приготовила тебе обед. Пока ты будешь кушать, я буду тебе рассказывать, — предложила она.
— Давай, я буду слушать тебя, — согласился я. Я уже предполагал, о чем будет разговор. Посмотрим, но условия диктовать буду я.
— Прости меня, Дон, но я не та, за кого пришлось себя выдавать. Я в революции давно. Не из пролетарок. Смолянка. Пришлось жить везде, много времени провела с рабочими и знаю, как они живут. Революции нужны такие люди, как вы. Дзержинский приказал быть все время рядом с тобой, чтобы республика Советов могла иметь связи со всеми странами и решать вопросы международного признания. На это особый упор сделал товарищ Ленин. Прибывший товарищ из Центра передал, что с вашими родителями все в порядке. Вы зачислены в кадры ВЧК и вам положено денежное довольствие как заграничному работнику ВЧК. Нужно только написать заявление, которое товарищ передаст в Центр.
Я не ошибся. Центр приказал провести мою вербовку.
— Ты уже говорила об этом с Александром Васильевичем? — невинно спросил я.
— А зачем ему знать об этом? — удивилась девушка.
— Как это зачем? — усмехнулся я. — Полковник Борисов мой начальник и я должен ему доложить обо всех сделанных мне предложениях.
Мария не нашла, что же мне ответить. Похоже, что ей придется не один раз ездить в Париж на свидание с товарищем из Центра, а тому связываться со своим руководством и получать инструкции. Пока туда-сюда будут ходить шифровки, с моими родителями ничего не случится. Хотя я очень беспокоюсь о них, потому что большевики ввели систему заложников из членов семей специалистов, принимаемых ими на службу и не жалели никого, если человек отказывался им служить. И мои родители тоже заложники. Как вы думаете, что бы ответили мои родители, если бы я спросил у них совета, возвращаться мне в Россию или нет? Они бы ответили мне утвердительно согласованным в нашей семье словом, которое категорически запрещает возвращение.
Глава 38
Наконец, и мы с Александром Васильевичем нашли возможность выехать в Париж развеяться. Бесцельное шатание с разинутым ртом по улицам не в наших правилах. Мы едем с конкретными делами в то или иное место, да и Париж не то место, где нужно раскрывать рот. Как и везде, раскроешь рот и поминай как звали свои часы или с кошельком расстанься.
С кошельками мы расставаться не собирались, потому что мой браунинг был всегда при мне, а стрелять я умею, хотя пистолет лучше использовать для утяжеления руки при ударе или оказания психологического воздействия на противника.
Два солидных человека, одетых так же, как и абсолютное большинство парижан среднего слоя, не привлекают к себе какого-то пристального внимания. Люди как люди. Мы сели за столик в кафе на той же площади, где проходила встреча Марии со связником или с резидентом ВЧК, и заказали себе по рюмочке коньяка и по чашечке кофе. Я рассказал Александру Васильевичу о содержании последнего разговора с Марией и о попытке ее вербовке меня для работы в ВЧК.
— А вы уверены, Дон Николаевич, что это была вербовочная беседа, — спросил меня полковник, — не нагнетаете ли вы страсти, будучи неравнодушным к этой женщине? ВЧК могла вас не выпустить за границу без согласия работать на них. Вы так не считаете?
— Стараюсь быть объективным, Александр Васильевич, — ответил я, — в принципе, я практически дал свое согласие Дзержинскому, пусть оно вынужденное, как выбор одного из двух неприемлемых предложений, я даже ходил по улице в чекистской форме и у меня в кармане лежит браунинг, выданный с чекистского оружейного склада. Но сейчас мне конкретно сказано, что мне оказано доверие и я должен официально оформить отношения с органами безопасности советской республики.
— Хорошо вы все изложили, Дон Николаевич, а сами-то что думаете по этому вопросу, — спросил Борисов, — или ждете моей оценки? Так я в России давно уже не был и не представляю себе, кто эти чекисты и на что они способны. Я уж, голубчик, полагаюсь на вас, как на специалиста по этому вопросу с чекистским браунингом в кармане.
Александру Васильевичу палец в рот класть нельзя, откусит. Из кадетов, Александровское военное училище, а там закалка такая, что люди, бывшие там, за словом в карман не лезут, да и все невзгоды свои преподносят с юмором, помогающим эти невзгоды преодолеть. Военные люди любят, когда после изложения событий дается их оценка и предложения по дальнейшим действиям. Не зря он мне напомнил о моем браунинге и назвал специалистом по новой России.
— Знаете, Александр Васильевич, — начал я издалека, — я много думал о том, кто мы с вами и о нашем отношении к России. Мы — русские и наше отношение к России-матушке понятно. Но вот как быть с отношением к новой России? Вы намедни говорили мне, что Белое движение проиграло и возврата к прошлому не будет. А как же мы? Мы что, не русские? Лично я не вижу иного для себя пути кроме служения России. Но какой России? Какой будет Россия? Я этого не знаю и не знаю, что мне делать, полагая услышать и ваше мнение по этому вопросу.
— Да, Дон Николаевич, задали вы мне задачку, — усмехнулся полковник, — как это у Грибоедова: "служить бы рад, прислуживаться тошно". А вы не думаете, что пролетариат будет использовать нас как прислугу? Сам будет с портфелем ходить и живот себе растить, а нас в чиновники четырнадцатого класса, коллежскими регистраторами бумажки переписывать.
— Они все классы поуничтожали, — улыбнулся я.
— Это вы зря говорите, — Борисов проявил свою осведомленность, — два класса у них есть, пролетарии и трудовое крестьянство, а мы в буржуях, в прослойке, которая должна быть перемолота этими двумя классами, вот это и есть главное, что меня отталкивает от них. А посмотрите на евреев в большевистском руководстве, иностранцев и инородцев? С евреями и инородцами я соглашусь, это наши люди и хорошо, что все предубеждения к ним будут уничтожены, а вот иностранные революционеры у нас что делают? Да и какие они революционеры? А преступный элемент во власти? Вы думаете, классово-близкий уголовник лучше классово-чуждого специалиста? Лично по мне, так я подожду, когда начнется вменяемая политика Советской власти, а пока буду помогать вам в том, что не противоречит моим принципам, если вы вдруг примете предложение ВЧК.
— Вы предлагаете мне принять предложение? — не понял я.
— Я вам ничего не предлагаю, — четко повторил Александр Васильевич, — свой выбор вы должны сделать сами. Как я могу работать с людьми, которые сразу объявили меня врагом? И учтите, скоро Париж будет наводнен офицерами, вырвавшимися из красного террора, вы еще такого наслушаетесь, что поспешно принятое решение встанет вам поперек горла.
— Понял, Александр Васильевич, — сказал я, — у меня тоже такое мнение, что решение я буду принимать тогда, когда пойму, что у власти не дантоны с робеспьерами.
— Я знал, что не ошибаюсь в вас, Дон Николаевич, — Борисов крепко пожал мою руку, — а сейчас — за Россию! А все-таки, дерьмо у них коньячишко, наш шустовский из ереванских погребов сто очков им фору даст, да и рюмки такие, пальцем ткни и сухо будет. Эх, придет такое время, когда будем мы в России, нальем себе по стопке водки и закусим солеными грибочками...
Глава 39
Мария ждала моего приезда и не шла отдыхать. Мы приехали из Парижа не так уж и поздно, посидели в кафешантане, посмотрели на женские ножки. Издалека да в капроновых чулках они всегда соблазнительны, а когда эта девчонка из кордебалета окажется в твоих руках, то кроме жалости к ней, желания накормить ее и дать просто отдохнуть не возникает никаких чувств. Это у меня. Не знаю, как у других.
— Дон, — тихо сказала Мария, — у тебя полностью поменялось отношение ко мне?
— Совершенно не поменялось, — сказал я, — я давно ждал от тебя каких-то действий. Александр Васильевич точно определил твое происхождение, у него глаз наметанный, да и кто будет посылать бессловесного исполнителя неизвестно с кем за границу? Я не думаю, что господин Дзержинский такой уж наивный филантроп и либерал. Следовательно, у тебя есть какие-то более высокие полномочия, чем мое сопровождение. Сейчас я понял, что главный человек ты, а не я и что пришло время, когда я должен действовать в интересах ВЧК. А ты определилась, кто ты сама есть? Если я не буду делать то, что ты будешь приказывать мне, то тебя отзовут и дадут работу по исполнению смертных приговоров в отношении контрреволюционеров, которых начнут плодить по любому поводу. И начнешь с моей ликвидации. Так вот, учти, я в ваших эксах участвовать не буду. Кстати, если захочешь стрелять, то не предупреждай заранее и не читай морали, а не то я отберу у тебя пистолет и ликвидирую опасность для своей жизни. У нас есть в доме что-то выпить и закусить?
— Ты мне так и не сказал, как ты относишься к тому, о чем я тебе говорила? — Мария решила все уточнить и иметь мой четкий ответ на вербовочное предложение.
— Передай слово в слово, — сказал я, — никаких заявлений я писать не буду. Это первое. Помогать вам буду только тогда, когда дело будет соответствовать моим моральным принципам. Это второе. И третье. Я могу передать конфиденциальные личные послания советских руководителей главам государств Европы. И это все. Ты довольна?
— Конечно, довольна, — обрадовалась Мария, — это даже больше того, что я ожидала услышать от тебя.
— Больше, — переспросил я, — а если бы было меньше, ты бы без раздумий застрелила меня?
— Я никогда не смогу выстрелить в тебя и никому не дам это сделать, — сказала Мария и ее глаза стали наливаться слезами.
— Что с тобой, — я подошел и обнял ее за голову, — что с тобой случилось, комиссарша?
Мария рыдала, я никак не мог ее успокоить. Наконец, рыдания начали стихать, и я снова спросил ее:
— Что за беда с тобой приключилась?
— Это ты моя беда, — сквозь слезы сказала Мария и улыбнулась.
То, чего я боялся, совершилось. Конечно, я любил ее в душе, но гнал от себя эти чувства. Мы не дома, и кто его знает, что ждет нас впереди и я уже не могу спокойно работать, не чувствуя совершенно другой ответственности за близкого мне человека. Один я справился бы с собой и никогда не показал бы своих чувств. Но противостоять Марии и своему внутреннему чувству я не мог. В принципе, любовь — это тоже средство для вовлечения человека в секретную работу, но мы с Марией вроде бы поставили точки над всеми "i", которые были в ее предложении.
Она была рада тому, что я не отверг категорически все, что она мне говорила. И ВЧК этого тоже не требовалось. Хорошо, что нет никаких следов причастности их секретного сотрудника к ВЧК. Уменьшается возможность провала при предательстве. Любое сотрудничество начинается с малого. Сначала один коготок увяз. Потом второй. Третий. Затем и лапка увязла. За ней и вторая лапка. А там и весь оказался заляпанным грязью, и обратного хода уже нет.
Кто бы знал, что творилось в душе каждого русского человека в то время? Если бы не нетерпимость большевиков, то лояльная часть интеллигенции, самая большая по численности, безоговорочно бы приняла новую власть. И был бы симбиоз социализма и рыночной экономики, именно регулируемой экономики и ее социальной составляющей, но крайности всегда вредны.
Большевики пошли по пути воспитания могильщиков коммунизма из своих рядов. Это как химиотерапия при смертельном заболевании. А можно было переродить больные клетки и привить их к новому организму, обеспечив себе бессмертие. Но сработал социалистический принцип — если дорвался до власти, то уже на всю оставшуюся жизнь, не имея права на престолонаследование, и любая смена власти будет происходить в виде государственного переворота. Что сделаешь, родину не выбирают.
— Дон, помоги мне, — раздался из кухни голос Марии.
Я прибежал на кухню и увидел, что Мария пытается открыть бутылку с вином.
— Тебе кто позволил заниматься неженским трудом, — шутливо напустился я на нее, — давай-ка сюда бутылку.
Бутылку кларета кто-то закрывал на совесть. Я еле достал пробку, едва не сломав кованый штопор. Пробка с шумом вырвалась из горлышка, увлекая за собой струи красного вина, обрызгав мою белую рубашку и белую блузку Марии.
— Ух, ты, — только и вырвалось у меня. Мария схватила полотенце и стала промокать вино на мне и на себе.
— Хорошо, что это только вино, — сказала Мария, — бери бокалы и неси в зал, я уже все приготовила.
Я поставил вино на стол, Мария расставила тарелки, положила на них легкие закуски, сыр и зажгла свечи, выключив верхний свет. Я разлил вино. Блеск рубиновых искр в бокале с вином соответствовал торжественности момента.
— Дон, ты возьмешь меня в жены? — спросила Мария.
— Да, — сказал я, — а ты возьмешь меня в свои мужья? — спросил я.
— Да, — сказала Мария.
Звон бокалов возвестил о создании нового союза, о котором не будет известно никому, а поцелуй соединил нас навсегда.
Наша первая ночь была безумством страсти или страстью безумных, так ли это важно, когда два любящих сердца стали биться в унисон.
Глава 40
Окончание мировой войны и подписание мирного договора вроде бы и принесли покой в Европу, но они породили германскую ненависть к победителям, которые хотели уничтожить Германию и поставить ее в разряд нищих стран, живущих лишь из милости победителей.
Германская империя сохранилась, но лишилась своего кайзера Вильгельма. Если бы Германская империя распалась на отдельные германские княжества, то история пошла бы совершенно другим путем. Но все пошло так, как оно и должно было идти. Распалась Австро-Венгерская империя. Была на грани распада и Российская империя, но большевики не допустили этого. Правильно они сделали или неправильно, история их рассудит, но если судить объективно, то они сделали правильно. А субъективных мнений столько, сколько людей живет на свете. Все мнения услышать можно, но прислушиваться к ним нельзя, потому что в результате получится то же, как у отца с сыном. Что ни сделай, все будет неправильно, что оба они на осле едут, что один, что осла на себе тащат. Правильным бывает то мнение, которое высказал человек, имеющий право принимать судьбоносное решение.
В числе стран, проигравших мировую войну, были Германия и Россия. Их поставили в положение изгоев на радость и на будущее горе Западу. Запад забыл заповеди Господние и получил за это отмщение.
Что было сказано Господом нашим? Это помнить нужно, доколе человек живет на земле.