— Это же так естественно — воспитание нового человека от пережитков прошлого, — говорила Мария. — А революция — это всегда борьба идей.
— Ты не думаешь, что и нас так же пошлют на перевоспитание или отдадут под суд, потому что я не принимаю революцию? — спрашивал я ее.
— А ты держи язык за зубами и ничего плохого не случится, — уговаривала меня Мария.
— Нет, Мария, я не поеду, — твердо сказал я, — я еще пожить хочу. Ты можешь ехать. Мне больно так говорить, но, если бы это было в моих силах, я бы не пустил тебя никуда. Мне кажется, что призраки французской революции переползли в Россию и революция начала пожирать своих детей. Робеспьеры и дантоны российских уездов правят бал на нашей родине. Если мы нужны нашей родине, она должна оставить нас здесь на нашей работе, потому что фашизм в Германии уже пришел к власти и делает все, чтобы отомстить за позор Версальского мира. И он это сделает. Ты заметила, что у нас уже четвертый представитель ВЧК? Новый человек на каналах конфиденциальной связи это событие, а сменилось четыре человека. Куда исчезают те, кто делал революцию и командовал армиями? Молчишь, а мне кажется, что в России началась контрреволюция.
— Как ты смеешь так говорить? — негодовала Мария. — Революция нас сделала людьми, доверила ответственный участок работы...
— Не передергивай карты, — остановил я ее, — человеком тебя сделал Смольный институт, а не революция и не нас поставили на ответственный участок работы, а мы с полковником Борисовым передали наш участок работы большевикам. Я не писал заявление о приеме на работу и ничем не связан с ВЧК. Мне кто-то платил заработную плату? Никто. А тебе? Тоже никто. Мы жили на деньги, которые были выделены царем на нашу работу. Копейки мы получили на организацию встречи в Испании. И все. Так кому ты больше обязана, ВЧК или убиенному царю и всему его семейству? Когда ты приедешь, с тебя еще потребуют уплатить взносы с полученных сумм и с тех сумм, на которые ты жила. А у тебя есть эти деньги? А я беспартийный, это все равно, что заявить о враждебности советской власти. Читал я стихотворение одного поэта, вырвавшегося из России:
Кто сломал тебя, Русь Святая,
Беспартийный — значит враг,
И чекистов веселая стая
Несогласных потащит в овраг.
Я не хочу закончить жизнь в безымянной могиле, а тебе решать, кем быть и с кем быть.
Глава 43
Оставалось два дня до передачи ответа посланцу из НКВД, как вдруг "Фигаро" сообщила, что эмигранты, супруги Мария и Дон Казановы получили разрешение советского правительства на возвращение на родину по их заявлению и что советское правительство готово предоставить такую же возможность и другим гражданам Российской империи.
Вокруг нас образовалась стена отчуждения. Наши соседи, с которыми мы жили бок о бок, просто развели руками и сказали, что так непорядочно поступать нормальным французским гражданам.
Я позвонил в редакцию газеты и мне сообщили, что они перепечатали данные из пресс-релиза, полученного из советского полпредства.
По всему получалось, что нам пытаются отрезать пути возможного отступления и добиться того, чтобы любыми путями вытащить в Советский Союз. Насильно тянут не за пряником, а за кнутом.
Все это я высказал Марии.
— Я начинаю сомневаться в том, — сказала она, — что мое руководство играет со мной в честную игру. Мне раньше нечего было терять, а сейчас у меня есть ты и я не хочу потерять свое счастье. Будь что будет, но одна я никуда не уеду. Ты мой муж перед Богом и перед Богом мы и будем отвечать.
— Нам, вероятно, нужно менять место жительства, — предложил я, — потому что не нравится мне эта публикация в газетах. Так всегда делают, когда к чему-то хотят привлечь внимание. Для чего привлекать внимание к нам? Если с нами что-то случится, то мы окажемся не безвестными эмигрантами, а теми, кому советское правительство разрешило вернуться на родину, но кто-то им помешал вернуться в Россию. Кто это мог сделать? Да только белоэмигранты, враги, которые остались врагами и после отъезда в эмиграцию. Похоже, что нами просто пожертвовали.
— Я чувствую, что ты прав, — сказала Мария, — но мне кажется, что ты сгущаешь краски. Я боюсь стать чрезмерно подозрительной. Это будет не жизнь, а какая-то мания преследования. На встречу со связным пойдем?
— Что-то у меня нехорошие предчувствия и мне никуда не хочется идти, — сказал я.
— Давай сходим, — сказала Мария, — мне как раз нужно посмотреть новую шляпку, сейчас делают такие легкие, прямо воздушные шляпки, для лета очень красиво.
— Хорошо, поедем, — без энтузиазма согласился я. — Я выйду на площадь пораньше, а ты подойдешь, когда я сниму шляпу и положу ее на стол.
— Хорошо, милый, так и сделаем, — сказала Мария и поцеловала меня.
К нам в гости зашла экономка полковника Борисова. Похоже, что она была не только экономкой одинокому офицеру.
— От мсье Александра ничего не было? — спросила она.
— Увы, мадам, — нерадостно сказал я ей, — я сам беспокоюсь, не случилось ли чего с ним.
— И вы собираетесь возвращаться в эту страну, где бесследно пропадают люди? — спросила меня экономка.
— Мы никуда не собираемся возвращаться, — сказал я в надежде, что эта информация будет быстро и надежно доведена до всех соседей, — мы граждане Франции и менять свое гражданство не собираемся, благо Франция стала нашей новой родиной.
— Я так и знала, что все газеты врут, — сказала экономка, — я просто не представляю себе, что будет делать мадам Мария в стране, которой управляют кухарки и дворники. Каждый должен заниматься своим делом.
Утром мы выехали в Париж. Перед отъездом я почистил и проверил свой браунинг. Появились новые модели браунингов, но к этому я как-то привык, он хорошо прятался в одежде и стрелял именно туда, куда целишься. Это шутка. Если стрелять не умеешь, то куда ни целься, все равно не попадешь.
Я первый пришел на площадь, обошел ее вокруг и сел за столик. Все было нормально. Заказал кофе, положил рядом с чашкой свои часы и стал ждать наступления времени подачи сигнала Марии. Народу было немного. Краем глаза я видел, как ко мне приближается Мария. Она должна пройти мимо меня и пойти в сторону связника, который устроился на условленном месте с опознавательным знаком — гвоздикой в специальном держателе в петлице.
Вдруг связник встал и пошел в нашу сторону. В его руке был пистолет, и он целился прямо в меня. Я доставал свой пистолет и он, как всегда бывает в сложных ситуациях, зацепился за верхнюю часть кармана брюк. На моем пистолете и цепляться-то нечем, а вот зацепился. Я кое-как выдернул пистолет и снял его с предохранителя, когда раздался первый выстрел связника. Мария упала мне на грудь и пистолетные пули стукали в нее. Я выстрелил раз. Второй. Связник упал, а я держал обмякшее тело Марии. Она закрыла меня собой от пуль человека, который по всем признакам должен быть нашим связным. Возможно, что объектом покушения был я, как свидетель событий, о которых никто не должен знать.
— Дон, я никуда не уеду от тебя, — прошептала Мария и закрыла глаза. Я держал ее тело на руках и чувствовал, что жизнь уже покинула его. Я был весь в крови, но эта кровь была не моя. За что, Боже, что я сделал не так? За что ты дал мне счастье и за что отобрал его?
Прибывшие ажаны с трудом отняли у меня тело Марии и положили его на носилки прибывшей санитарной кареты.
Потом я куда-то ехал, отвечал на чьи-то вопросы, подписывал какие-то бумаги. Все было как во сне. Потом я видел Марию во время похорон.
Все потеряло для меня смысл. Я механически вставал, ел приготовленную для меня еду, видел экономку полковника Борисова, которая взяла на себя управление моим домом.
— Мсье Казанов, не могли бы подержать столб, — спросил меня муж экономки.
Я вышел во двор и стал держать столб, по которому мужчина стал ударять деревянной колотушкой. После третьего удара по столбу и полученного от этого сотрясения я стал приходить в себя. Я, наконец, осознал, что Марии нет, и никогда больше не будет.
— Пойдемте, мсье, со мной, — сказал я мужчине, — составьте мне компанию.
Мы сели за стол, и я устроил поминки по Марии.
Утром я проснулся совершенно разбитый и больной. Нужно начинать новую жизнь. Найти свое дело и жить так, чтобы зло не заливало нашу землю. Что может утешить русского человека? Только война.
Оставив дом на попечение знакомой мне семейной пары, я отправился в Испанию.
Часть 2. Враги
Глава 1
— По заданию какой разведки ты приехал в СССР? — следователь НКВД брызгал слюной на бывшего полковника царской армии Борисова, поверившего Лиону Фейхтвангеру и возвратившегося в Россию — СССР. Его арестовали прямо на трапе судна и доставили на Лубянку. — В молчанку задумал играть, сука, сейчас мы тебе язык развяжем, — следователь ударил полковника кулаком в лицо.
— Извольте называть меня на вы, — сказал следователю полковник.
— Ты меня, белогвардейская сволочь, решил этикетам учить? — взъярился следователь. — Ты у меня сейчас за эти этикеты палкой резиновой по ребрам получишь.
— Молодой человек, — сказал Борисов, — ваш главный чекист Дзержинский разработал кодекс поведения сотрудников ВЧК...
— Ты Дзержинского не тронь, он — наше знамя, — ухмыльнулся чекист, закурив папиросу и дыхнув дымом в лицо допрашиваемого, — хотя фрукт еще тот был, если бы не откинулся вовремя, то сидел бы на этой табуретке, мотал сопли на кулак и отвечал на мой вопрос — по заданию чьей разведки он проводил работу по разложению органов ВЧК-ОГПУ. Но это наши дела, а ты отвечай, по заданию чьей разведки ты прибыл в СССР?
— Я с вами вообще разговаривать не буду, — сказал полковник Борисов и внимательно посмотрел на следователя. На следователя он не смотрел, он смотрел сквозь него и видел класс, в котором сидели молодые поручики и подпоручики и слушали лекцию поручика Хамада, который был офицером императорской армии и как разведчик был направлен в Читу под видом прачки. В течение двух лет он вручную стирал мужские и женские подштанники, разнося выстиранное белье по домам высокопоставленных людей, потому что заслужил репутацию самого модного стиральщика исподнего белья. И там, в Чите, он влюбился в одну женщину, красивее которой он не видел никогда. Вечерами он писал ей сонеты и отправлял их по почте, перевязывая конверт нежно-голубой как небо лентой.
Своей небесной красотой
Затмила солнце и луну,
А что ты сделала со мной?
Тебя я вижу в своих снах,
Ты словно облако в выси,
И недоступна как княжна.
Я душу свою предлагаю тебе
И царство любое, на выбор бери,
Я буду покорен небесной судьбе
И в май превращу январи.
Муж этой женщины посмеялся над ним вместе с объектом его обожания. Стиральщик белья вызвал невежду на дуэль, но кроме смеха супругов он не получил ничего в ответ.
Это было выше его сил. Он пришел в жандармское управление, сообщил о себе, что он японский дворянин, поручик Хамада и уже на следующий день во фраке под конвоем двух жандармских офицеров он повторил свой вызов и убил обидчика на дуэли.
Прекрасной вдове он выразил свое сожаление, перестал писать ей красивые стихи и постарался поскорее забыть, потому что над высокими чувствами может смеяться только черствый человек.
Для своей родины он был уже погибшим человеком, и никто не числил его в числе погибших за императора и в числе живых. Кодекс "бусидо" он считал уделом слабых людей, пытающихся уйти от настоящих трудностей и снять с себя ответственность за неудачу, вместо того, чтобы исправить положение.
Самые известные праведники получаются из великих грешников. Но это в мире, а не в России. Специальным именным секретным указом поручику императорской армии Хамаде было присвоен чин поручика российской императорской армии с причислением в службу военной контрразведки.
Как это бывает, пророков в своем Отечестве нет, так и военное руководство больше прислушивалось к мнениям американских и английских советников, нежели к мнению настоящего японца поручика Хамады, и проиграла русско-японскую войну. Доморощенные патриоты всегда пытаются любое поражение превратить в победу, рассказывая о том, если бы да кабы, да вот только Цусиму с Порт-Артуром в мешок не спрячешь, это шило большое.
— Господа офицеры, — говорил Хамада, — иногда возникает такая ситуация, когда нужно вытерпеть очень сильную боль и ничего не сказать, а иногда возникает ситуация, когда остается много времени от провозглашения приговора до его приведения в исполнение. Тогда человек может потерять самообладание и проявить слабость перед врагом.
Чтобы быть всегда твердым, нужно учиться отключать свои органы чувств и обращаться к небу за поддержкой. И такая поддержка будет. Вся боль физическая и нравственные страдания будут приняты небом, и вам будет даровано спокойствие и безмятежный переход в мир иной. Итак, расслабились, контролируем дыхание, оно как бы замедляется и сердцебиение еле слышно
А сейчас представьте, что вы облако и плывете к водопаду, который шумит вдали, там вас ждет прохлада, прозрачная вода и отдых...
Полковник Борисов слышал, как что-то гулко стукало по его телу, и улыбался тому, что он уже приблизился к роднику прозрачной воды, которая журчала прямо около его уха...
Глава 2
— Полковник, ты жив? — спросил мужчина в комсоставовской гимнастерке, вытирая смоченной тряпочкой разбитое лицо Борисова.
Полковник потихоньку приходил в себя. Откуда-то появлялась боль в теле. Попытка пошевелить пальцами вызывала нестерпимую боль.
— Похоже, пальцы мне дробили молотком, — подумал Борисов, — не НКВД, а какое-то гестапо фашистское.
Попытка пошевелить языком добавляла еще боли. Лохмотья поврежденных изнутри губ и щек упрямо лезли на шатающиеся зубы и требовали откусить эти куски мяса.
— Только не кусать, — приказывал себе Борисов, — слюна сама дезинфицирует все раны и будет заживать все как на собаке, только не добавлять новые раны.
Кто-то пытался влить ему теплый чай, но полковник Борисов молча сопротивлялся, принимая только холодную воду.
— Почему эти сволочи прекратили меня бить, — думал Борисов, — сейчас бы моя душа летала над всем этим, созерцая то, во что превратили мою родину марксисты-ленинцы. Такой же марксист-ленинец вытирает мне лицо, а ведь если бы мы встретились с ним в открытом бою, то вряд ли бы он меня пожалел, как и я его. А вот раненых не добивают и помогают им только нормальные люди. Как же так получилось, что Россия состоит из нормальных людей, а ненормальные в ней при власти?