Маленький Саша. Прода. 110

— Хм, — Сперанский усмехнулся, — Хорошо, я подготовлю план. Но для этого прошу вас сделать подробное описание всех обстоятельств.

— Я сделаю к десятому.

— Тогда и я сделаю свою часть к десятому ноября.

— Хорошо, — великий князь остановился развернулся к учителю и протянул руку, — договорились.

— Договорились, — с улыбкой пожал руку Сперанский.

Они ещё какое-то время прошли молча, пока между деревьями не стала проглядывать полоса серой воды.

— И всё же, ваш отказ признавать общепринятое представление о том, что источником и началом всей силы является народ, неизбежно приведёт вас к необходимости постоянно подавлять бунтующих. Во Франции это в своё время не смогли, вы надеетесь справится и не разрушить государство, вверенное вашему попечению в будущем?

— Общепринятые представления плохи тем, что они ложны, но беда даже не в этом. С ложностью я готов смириться, но следствия из них убийственны для самодержавной России. Убийственны для того наследия, что получено отцом от его брата. А этого я принять не могу.

— Не понимаю.

— Что ж попробую пояснить ещё раз. Земля наша создана не нами, а Господом. Это его сад. А государь не более чем в нём управляющий. Подданые же являются садовниками, помогающими содержать сад надлежаще. И следует всегда помнить, что не сад принадлежит садовникам, а они существуют при нём. А это значит, что сад и установленный в нём порядок не существуют для пользы и удобства садовников. Я не прав?

— Вы смешиваете людские законы, о которых мы говорим и религиозные установления.

— Не смешиваю. Я готов их разделять. Прежде чем я перейду к такому разделению, согласны ли вы с тем, что все мы лишь временно живём на этой земле и должны ухаживать за ней и блюсти порядок, направленный не на нашу пользу, а на благо земли. Это не наш сад. Мы, люди, не более чем блохи на собаке. И лишь гордыня побуждает нас считать собаку своей, делить её на куски, объявляя священную частную собственность, и устанавливать порядки к своей выгоде. Таких блох радетельный хозяин собаки вытравливает.

— Хм, — Сперанский прищурившись посмотрел на ученика, — и всё же вы углубляетесь в теологию. Вернитесь в юриспруденцию.

— Погодите, дойду и до неё. Всё же законы не более чем способ осуществления власти. Потому закончив с теологическим основанием власти, я хочу обязательно упомянуть её назначение. Путь то наследный государь, избранный землёй монарх или иным божьим промыслом получивший к своим заботам надел Сада Господня... да даже если это избираемый президент или кучка олигархов... назначение их власти одно, блюсти вверенный им надел. И исполнение своей власти они осуществляют не ради себя, а для благополучия надела, земли, государства. Разумеется, всякий из них понимает божественный замысел по-своему, потому и благополучие государства представляет себе по-разному. Важно, что благополучие государства вовсе не обязательно являет собой благополучие подданых. Последнее может быть принесено в жертву высоким государственным соображениям. Если же подданые излишне себялюбивы и не понимают, что все они лишь служащие в Саду Господнем, то они превращаются в вредных букашек, коих власть понудит следовать божьему замыслу. Впрочем, люди падки и всякие правительства, излишне зависящие от желаний народа и следующие им к людской пользе, превращаются всего лишь в вожаков блох, живущих на собаке и пьющих её кровь...

— И всё же, — прервал ученика Сперанский.

— А теперь можно и о юриспруденции, — улыбнулся великий князь. — Всякий закон есть не более чем предписание власти, направленное на установление порядка для государственной пользы. Оно исполняется людьми либо в силу понимания благостности этой пользы, и такие люди становятся истинными подданными, либо в силу понуждения себялюбцев со стороны истинных подданных. Без них властное предписание мертво. Оно не более чем буквы на бумаге. Наличие же таких подданных и устное пожелание монарха превращает в неукоснительно соблюдаемое правило. Это важно для обсуждаемых нами обстоятельств. Далее, всякий закон, принимаемый единолично имеет дух, являющийся намерением государя, и букву, выражающую это намерение языком. В силу несовершенства человеческого не всегда буква полностью отражает дух. Когда Благословенный государь Александр даровал финляндцам возможность иметь порядок по шведским законам, он не предполагал, что оные законы будут обращены в ущерб российской короне. А стало быть, такое обращение пусть и не противоречит букве закона, но противоречит духу его. Должен отметить, что законоустановления утверждаемые коллективно не могут иметь духа, поскольку всякий человек участвующий в этом имеет собственные намерения, зачастую отличные от намерений других. В таких утверждённых парламентами законах нет ничего кроме буквы. И даже мнение какого-нибудь уважаемого пэра о сущности принятого закона не должно иметь ни малейшего значения.

— К чему вы ведёте?

— Финляндцы, используя недостатки шведского закона против российской короны, противоречат духу закона. Они злоупотребляют высочайшим благорасположением и потому не являются истинными подданными. Им чужды интересы государства, они в нашем Саду Господнем не служители, а пьющие соки из растений вредители. А с такими я безжалостен. И надеюсь, вы не станете их защищать.

— Не спешите. Государь утвердил им закон. Они живут по нему и не могут быть за это осуждаемы. Закон имеет изъяны, но это лишь повод его исправить. Но так ли эти законы плохи. Для избегания злоупотреблений суды включают в себя местных обывателей, кои лучше нас с вами знакомы с местными обстоятельствами. В соответствии с ними они судят. В случае, если вы недовольны решением, вы вправе обжаловать его в более высокую инстанцию. Если правда на вашей стороне предыдущее решение отменят. Если же вы не сможете отстоять обвинение в суде, то это не недостаток закона, а неспособность ваших подчинённых.

— Я согласен. Но с кого мне взыскать за это? С кого мне взыскать?! — крикнул великий князь. — Корона вывила преступника. Финские обыватели, призванные в суд в той же местности, проявили сочувствие к земляку. Корона понесла урон чести. Кто за это возместит? Корона обратилась в вышестоящий суд. Допустим этот суд осудит преступника. С кого мне взыскать за то, что мои люди вынуждены тратить время по финским судам, а не заниматься чем-то более полезным. Я не был бы столь огорчён, если бы за неверное решение всех судей можно было взять на пару лет в принудительные работы. Это бы заставило судей быть осторожнее. Финны считают, что их земляк ценнее чем государство. Сегодня они защищают его, а завра он поможет им. А государство, оно чужое, люди готовые исполнить дух закона и волю государя слишком далеко. А значит им достаточно соблюсти лишь видимость законности, и если можно вывернуть закон в свою пользу, то нужно это сделать. Потому и намерен я иметь присутствие в суде и наказывать всякого кто идёт против духа закона. Наказывать так же не по букве его, но по сути. Сделать невозможной жизнь врагов государства. Народ понятлив, он быстро сопоставит негативные последствия и их возможные причины.

— Так совершенно невозможно решить этот вопрос, — покачал головой Сперанский. — Вы обвиняете финских судей, но возможно это наши чиновники не могут в суде доказать виновность подсудимого. Нужно заботится о должном представлении доказательств.

Великий князь остановился и пристально посмотрел на учителя, сделавшего по инерции несколько шагов вперёд, прежде чем остановиться и развернуться.

— Вы подшучиваете надо мной? — наклонив голову набок, спросил великий князь. — Что можно доказать судье, который предвзят против тебя? А главное, зачем нужен в нашем государстве такой судья, который предвзят против короны? Закон мёртв, если нет людей, желающих его воплощать в соответствии с буквой и духом его. И он в Финляндии мёртв. Вот и вся юриспруденция. От закона осталась одна видимость.

— Наоборот, суд показывает свою беспрестанность даже в делах короны.

— Закон дан короной, суд создан короной, какое беспристрастие у суда может быть в делах короны? Когда два финна судятся между собой, пусть суд действует беспристрастно. Но когда речь идёт о государственном интересе, то оный должен быть защищаем судом безусловно, ибо государственное благо, есть наивысшее. Ради него и создаются законы... Впрочем, я снова увлёкся теологией. Так что же вы можете предложить Михаил Михайлович. Каким образом, наказать финских обывателей, не заботящихся о пользе государства?

— Мне кажется, что польза государства заключена не в том, чтобы любыми способами наказывать преступников, а в том, чтобы буква закона соблюдалась надлежаще.

— Мы по-разному понимаем пользу, но я готов согласится с вами. Придумайте как соблюсти букву закона, только чтобы непременно все пойманные преступники были наказаны.

— И вы не видите в этом противоречия? — улыбнулся Сперанский.

— Я вижу в этом соответствие законов божьему промыслу и правильность их применения. Вы знаете право лучше меня, сделайте как должно.