Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  Обдумывая новую концепцию охраны лагерей, я опять перешел на бег, разумно предположив, что после прохода банды путь так или иначе будет свободен. Однако как следует разогнаться не удалось. Сначала пропускал встречный пассажирский, а потом, уже пол лучами взошедшего солнца, вообще уперся в одинокого, как и я, пешехода, споро идущего на север с модным брезентовым рюкзаком за плечами. Пришлось сбавить темп, чтобы оставаться позади на грани видимости — совсем как в будущем на трассе автомобилисты, опасаясь засад ГИБДД, пристраиваются за водителем-донором.

  Надо сказать, расчет оправдался сполна. За небольшим однопролетным мостиком через реку с оптимистичным названием Летняя моего лидера "взяли", причем очень даже грамотно: один из патрульных вышел навстречу из леса, а второй — остался в засаде, аккуратно держа путешественника на мушке. Понять суть проверки в деталях я не сумел, слишком далеко, но дотошность неприятно удивила. Бумаги разглядывали чуть не с лупой, а потом еще обыскали с ног до головы. Но все же, в конце концов, отпустили, отжав в свою пользу какую-то жестянку.

  — Как же уголовники прошли мимо, — спросил я сам себя. И тут же с легкостью ответил: — Ворон ворону глаз не выклюет, полюбовно договорились.

  Двоим-то бойцам против сильной и отчаянной банды ночью никакие винтовки не помогут. Шутя подкрадутся и возьмут в ножи. Увы, за моей спиной не следовал отряд кавалерии Соединенных Штатов. Плюнув в сторону патруля, я резко свернул в сторону, заранее прикидывая, как замочить минимум вещей на переправе.

  Обратно к насыпи я вышел часа через четыре, уставший, изъеденный комарьем и страшно злой. Зажатая в тесных скалах речка оказалась хоть и узкой, но глубокой, быстрой и ледяной в самом буквальном смысле этого слова — в тени под скалами тут и там белели белые наросты. О броде не приходилось и мечтать, пришлось связать из хвороста плотик для вещей, и плыть, толкая его перед собой полсотни метров наискосок, до "проходимой" расщелины в сплошном камне берега. Путешествие вдоль железной дорогие нравилось мне час от часу все меньше и меньше, но сил хватило только выбрать хорошее место для сна.

  Поспал часов шесть, я позавтракал и решил повторить опыт гонки за лидером, похоже такой метод передвижения куда спокойнее, чем шарахаться ночью от каждого куста с риском влететь в засаду на ровном месте. Благо в "донорах" особой проблемы не было. Не Пикадилли, разумеется, но раз в час-два кто-нибудь да проходил. И все бы ничего, но... скорость груженого барахлом пешехода — малость не то, на что я рассчитывал свои пищевые запасы. Плюс к этому, тяжело скрываться от всех первым. С одной стороны, дело житейское — пару раз при виде меня кто-то успевал прятаться куда быстрее, но с другой — обнадеживать себя не стоит, патрули наверняка подробно расспрашивают легальных путников о подозрительных встречах.

  Несмотря на все опасения, десяток километров удалось миновать на удивление спокойно. Ни рек, ни болот, вот только справа стылое море приблизилось чуть не вплотную к дороге, резко сужая тем самым свободу маневра, а слева лес постепенно переходил в скальник, сомнительное счастье, случись бежать от патруля. А затем из-за поворота вынырнула странная конструкция: невысокий столбик, на нем желтое "солнышко" диска с черно-белой каймой по краям и желтый фонарь, да уходящий вдаль долгий ряд проволоки, столбиков и роликов.

  — Вот же бл..ть, не иначе, станция рядом! — я не смог сдержать мата.

  Делать нечего, только воровато оглянуться, да коротким аккуратным прыжком запрыгнуть на гранитную глыбу, покрытую тонким слоем скользкого мха. Первую из шального нагромождения, ведущего куда-то наверх. Хорошего я не ждал, но окаянная реальность карельской природы превзошла все досель испытанное. Поверх хаоса неохватных каменюг каким-то чудом росли сосны, а между ними — заросли можжевельника и непонятных кустов, через которые приходилось не проходить, а продираться. Для пущей остроты впечатлений то тут, то там открывались гигантские ямы — настоящие ловушки, наполненные талой водой.

  Поскупись я когда-то на ботинки с подошвой Vibram, скорее всего, история моего побега здесь бы и закончилась. Хвала будущему, высокие технологии 21-го века не подвели, я сумел забраться на хребет — необходимо было понять, сколь велика станция, иначе говоря, какого размера петлю вокруг нее мне придется заложить в свой маршрут. Увиденное обрадовало — под горой, спускавшейся вниз крутым обрывом, расположился тривиальный разъезд, то есть небольшой участок двойной железнодорожной колеи. Но как же он был оборудован! С обеих сторон, у стрелок — ладные двухэтажные домики-башенки с широкими окнами. Вдоль стороны, выходящей на море, и промеж путей, отсыпанные песком дорожки, вдоль них — керосиновые фонари на столбах. А еще чуть ли не два десятка бойцов ГПУ, обстоятельно изучающих снизу, сверху и с боков вагоны товарняка. Отменная бы из меня вышла отбивная, сумей я прошлой ночью забраться в поезд!

  Ночевать пришлось среди камней — прыгать по ним в сумерках представлялось особо циничной формой самоубийства. Укрывшись в расщелине, я рискнул развести костер — с востока, от берега, моря дул сильный устойчивый ветер, на западе же простиралось бескрайнее море скал и деревьев без малейших признаков присутствия человека. Запарил в подобранной на железной дороге жестянке сосновой хвои, впервые за три дня попил горячего. Заодно устроил постирушки, ведь уж в чем-чем, а в воде недостатка не ощущалось.

  Пока ломал сосновые ветки для оборудования спального места, не удержался, попробовал откусить от мягкой и влажной на вид полоски, тянущейся с места слома между корой и собственно древесиной. И не удержался от восклицания:

  — Черт возьми, вкусно-то как!

  Такое и в старое доброе время не грех попробовать в охотку, а уж после нескольких полуголодных дней пойдет за деликатес!** Сладко и сочно, и плевать, что с изрядной горечью, отдает смолой да вязнет в зубах.

  Тут я припомнил нативный карельски хлеб, выменянного в лагере за керосин у вольняшки из местных, скорее из интереса, чем реальной надобности. Та булка подкупила меня непривычно красивой, поджаристой коркой, но стоило ее разломить — мякиш натуральным образом высыпался в испуганно подставленную ладонь. Бросать в рот его пришлось отдельно. На мой недоуменный вопрос "что за х..ня?!" пожилой карел ответил как само собой разумеющееся: "Так то от коры, всего-то четвертушку хозяйка ложит", и торопливо зачастил, в опасении, что я откажусь от мены: "Не сумлевайся, паря, добрый хлеб. У нас все так едят. Вот на Лехте-озере всю половину корой кладут"!

* * *

  Тогда я подумал на какое-то специальное карельское растение. Теперь же, по привкусу, сразу разобрался — в карельский хлеб добавляли части коры самой обычной сосны.

  — Нет чтобы сразу спросить из чего, — ругнулся я вслух. — Хотя лучше поздно, чем никогда.

  Ободрав от корней до высоты собственного роста молодые окрестные сосенки, я стал обладателем целой кучи весьма недурной еды.

* * *

Насытившись продуктом в оригинальном виде, и не представляя процесса превращения коры в муку, решил сварить кашу. Не прогадал. Масса разбухла, стала однородной, а сдобренная кусочком пеммикана — показалась настоящей пищей богов.

  Именно в этот момент, с сытым желудком, в тепле и относительной безопасности, я окончательно перестал сомневаться в успехе:

  — Дойду! Непременно дойду!

  \*После советско-финской войны 1939-1940 года большая часть прилегающей к реке Канда (и городу Кандалакша) общины Салла была присоединена к Советскому Союзу.\

  \**Молодая заболонь сосны (а также березы и многих других деревьев) пригодна для употребления в пищу (особенно весной). До середины 20-го века в Сибири заготавливалась в большом количестве, также значительное место занимала в рационе карелов и якутов.\

  \

Переработанный фрагмент из романа Евгения Рысса "Шестеро вышли в путь", действие которого происходит в Карелии в 1920-е годы.\

  \

Как ни странно, мне не удалось найти в мемуарах узников (и беглецов) с Соловков, ББК и окрестных лагерей упоминаний о использовании заболони в еду. Хотя документальных фактов "еде из коры" в Карелии более чем достаточно, начиная от "Калевалы" и заканчивая записками К. Бергштрессера, В. Дашкова, Ф. Ладвинского, и др.\

  Проснулся с рассветом, прекрасно отдохнувший и полный сил. Допил настой, подкрепился остатками каши. И уже час спустя шагал по изрядно надоевшим рельсам вперед, на север. Скоро попались и очередные путешественники. По полотну навстречу мне неторопливо двигались двое мужиков, один постарше, лет под 50, второй помоложе, лет 20-25. Оба невысокого роста, одеты в невыразимое буро-серое рванье и лапти, лица заросли давно не стрижеными бородами. Весь их багаж состоял из микроскопических узелков. Скрываться в горах от таких колоритных персонажей мне показалось совсем уж лишним.

  Подходя, они дружно, чуть не в один голос поздоровались со мной. Я ответил тем же, и на всякий случай широко улыбнулся. Наверно, необычность моей мимики придала старшему решительности. Он остановится и спросил:

  — Хозяин, а у тя спичек нетути?

  Чего-чего, а этого добра я взял с запасом. Незаметно сбросив в кармане с руки петлю кистеня, вытащил уже початый коробок:

  — Держите, уважаемый.

  Мужик, было, протянул руку, но враз конфузливо отдернул:

  — Тако бы и табачок имейца? Я ж об спичках токмо так, глянуть, каков ты человек есть.

  — Увы, — развел я руками. — Понимаете ли, не курю совсем, — и доверительно добавил, так как давно убедился, что в некурящего парня местные не верят наотрез. — Врачи запретили, сказали, и года не протяну, если не брошу немедля.

  — Вон оно че, — протянул собеседник, явно пытаясь осознать полученную информацию. — Мы ж ден пять как не курили. Тянет тако, не дай Господи!

  — Погодите чуток, — я вовремя вспомнил, что в советской стране курят примерно то же самое, чем я собирался отпугивать собак. — Курить-то, и правда, не курю, а вот приятели иногда балуются.

  Сняв рюкзак, залез в боковой карман и выудил заботливо завернутую в промасленную папиросную бумагу пятидесятиграммовую пачку. Отсыпал добрую половину в трясущиеся, покрытые трещинами и мозолями руки. Мужики мгновенно свертели из куска газеты самокрутки, прикурили и, окутавшись клубами удушливого дыма, уселись прямо на оголовок рельса. Я пристроился напротив с вопросом:

  — Вы хоть откуда такие будете? Из лагеря поди освободились?

  — Та нет жеж, по вольному найму мы, лес валили, — охотно отозвался молодой, рассматривая мою некурящую персону с тем же старанием, что появляется у детей на экскурсии в зоопарк при виде фиолетового языка у жирафа. Вроде давно знакомая по картинкам животина, а взяла и удивила на ровном, можно сказать, месте.

  — Насилу тока живы вырвались, — мрачно добавил старший.

  А младший тут же дополнил с издевкой:

  — Заработать собирались! Вот оно и получилось, — он протянул вперед свою ногу в рваном лапте, из которого во все стороны торчали ошметки обмотки. — Весь заработок такой жеж.

  — Ох ты, Господи! — широко перекрестился его напарник. — Нонче вона люди бают, в лагере-то лучшее, чем на воле. Хлеб, кашу дают. А на воле чо? — он с видимым наслаждением затянулся, — вот те и вся воля туточки. Здеся куш вербовшики посулили, а хлеба, одежи нету, жить негде, гнус жрет поедом али мороз кусает, до дому начальник не пущает, документу нипочем не дает. Мы ж ево Христом Богом молили, пустите, видите ж, мрем тута. Отощавши еще с дому, сил нету, а баланы пудов пяток тянут, а то и поболе. А их ж по болоту тягать! Ну, пожалел он нас, все ж тако добрый человек, дал документу. Тако идем таперича, тута хлеба просим, тама еще чо. Верстов сто почитай на чугунке проехали, нету боле денег совсем. Не чаем как до Питера добрести.

  — А в Питере чо? — зло сплюнул молодой. — Накормят тебя в Питере, как жеж.

  — В Ленинграде накормят, — вмешался я в перепалку. — Большой город, не откажут, а лучше к ремеслу пристраивайтесь, — вспомнив историю, продолжил: — Только не вздумайте на Украину или в Поволжье идти, недавно слышал от ученых друзей — голод там ожидают великий через два или три года.

  — Тако будем сызнова христарадничать, — покорно согласился старший, совершенно не обратив внимание на предупреждение.

  — Одежу чаял справить, — удивительно, но молодого парня тоже не заинтересовали слова о грядущем голоде. — А теперь домой голышом придем. Ну, пошли чо ли?

  Двое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня:

  — Можа хлебца лишку найдется?

  — Хлеба нет точно, — ответил я, поднимаясь вслед за ними. — Но знаете, я же ученый-биолог! Мне и не нужен хлеб совсем, вот, — я протянул горсть захваченных пожевать в дороге подсохших кусков "подкорья".

  — Не, — враз поскучнели мужики. — Благодарствуем, но режка-то* у нас есть покуда, только ей и пробавляемся. Да только силы с нее нет вовсе!

  На этом и расстались. Как ни хотелось мне расспросить о выживании на подножном корму крупнейших в мире специалистов этого дела, русских крестьян, но неуместно. Назвался ученым как-никак, вредно усугублять странности, когда за спиной застава на заставе. Но странное безразличие, выказанное мужиками по поводу грядущих событий, накрепко врезалось в память. Разгадка пришла лишь много позже: если говорить научным языком, я превысил горизонт планирования, а говоря проще, нельзя напугать грядущими ужасами тех, кто, без малейшего преувеличения, живет некрасовскими словами "а кабы к утру умереть — так лучше было бы еще".

  Едва уйдя за поворот, я перешел на бег — хотел догнать лидера, старика с козой на веревке. Да еще сзади замаячили какие-то дорожные рабочие, не иначе, обходчики. Кто разберет, что у них на уме, и какие в их тусовке приняты расценки за бегунков. Старания не помогли, спокойных километров вышло до обидного мало. Впереди показался невысокий, но длинный мост через реку, аж на двух быках, и я с ходу свернул в лесок — подыскивать наблюдательный пункт.

  Против удивления, моего "донора" никто не задержал ни с ближнего конца, ни с дальнего. Пропыхтел дымом паровоз навстречу, затем реку пересекла группа неплохо одетых мужчин, поболтавшая о чем-то минут пять с догонявшими меня обходчиками, и опять поезд, только уже попутный пассажирский. Хоть как рассматривай сооружение, нет ни постоянного караула в специальной избушке, как на Кемском, значительно более крупном мосту, ни тайной засады в лесу, как на мелком мостике через Летнюю.

  Немалая радость — пробежать километр за пять минут куда лучше, чем тащиться в обход полдня. Заодно можно утолить жажду в реке с название Поньгома, оказалось, даже в таком насыщенном ручьями и болотами краю тяжело выживать без фляги. Всего-то спуститься по заботливо выкошенному с осени откосу...