Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  Лезть сразу вглубь тусовки посчитал делом рискованным, посему заявился по выписанному на карточке адресу к обеду. Первоначально, то есть со слов господина Цейдлера, я представлял "Русский клуб" как заведение, примерно соответствующее ночному клубу 21-го века. Суровая действительность быстро внесла свои правки в масштаб ожиданий. Обескураживающе скромная вывеска сообщества нашлась только у дверей подъезда, рядом с номером квартиры, так что пришлось подняться на второй этаж и ткнуть в слово "press", выдавленное в белом фаянсе кнопки звонка.

  Дверь открылась почти мгновенно, и я предстал перед древней бабулей, чьи длинные седые волосы скрывал темно-синий обруч кокошника с желтой лентой узора. Изрядно огрузневшее от возраста тело затягивал убийственно жесткий на вид сарафан того же стиля. Торжественно приняв кепку в передней (привычное название "прихожая" тут никак не подходило), она препроводила меня через коридор сразу в зал, середину которого занимал сервированный стол персон, эдак, на пятнадцать. По левой стене располагались живописные ростовые портреты членов императорской семьи в простых деревянных рамах. Правую чуть не целиком составляла невероятно широкая и высокая четырехстворчатая дверь, вероятно ее открывали для особо многолюдных мероприятий. Впереди за занавеской виднелся проход в кухню, рядом — на балкон, по летнему времени открытый настежь в зелень внутреннего дворика. В ближнем углу простоту беленых стен нарушала антикварная печь, покрытая плиткой с орнаментом голубой глазури. Люстра, полная вычурных хрустальных висюлек и позолоты, спускалась к столу с четырехметровой высоты, довершая тем самым картину смешения эпох и стилей.

  Взгляды прервавших обед людей скрестились на мне, и я остро почувствовал, что подаренный костюм, казавшийся на улице очень приличным и даже франтоватым, на самом деле недавно перелицован. "А может", — мне пришла в голову ужасающая мысль, — "они уже кого-то в нем видели!?". Что делать? Развернуться и уйти, чтобы никогда не возвращаться? Остаться, выказав себя полным идиотом? Нагло сесть за стол?

  — Добрый день, — промямлил я и замер в нерешительности.

  — Гхм-м-м — услышал я из-за спины тихий голос бабули-метрдотеля. — Господа, позвольте вам представить...

  Пауза затянулась, и она легонько толкнула меня под руку.

  — Ах да, — наконец до меня дошло, что требуется сделать. — Обухов, Алексей Обухов. Профессор Цейдлер советовал мне посетить "Русский клуб", и вот...

  — Мы рады вас видеть, — учтиво, но немного высокомерно ответила фигуристая дама лет сорока, сидевшая во главе стола. — Я Ольга Александровна Кузьмина-Караваева,

* * *

сегодня мне выпала честь председательствовать в нашем клубе. Не желаете ли присесть, сударь?

  — Спасибо! — искренне поблагодарил я, размещаясь на краешке стула с высокой резной спинкой.

  Меж тем госпожа председатель плавным жестом руки указала на сидящего справа седого как лунь, но сохранившего роскошные пепельные усы старикана в строгом, больше похожем на мундир черном костюме, и его жену, худощавую и весьма милую на вид старушку:

  — Генерал Карл Михайлович Адариди

* * *

* с супругой Анной Леопольдовной... Прошу любить и жаловать.

  Украшенный старостью и поражениями вояка едва заметно дернул в ответ усами, а может, они у него тряслись от болезни, точно не разобрать. Зато его спутница не пожалела улыбки и игривого наклона головы.

  Далее мое внимание переключили на пару "девушек" лет двадцати... с изряднейшим хвостиком. При абсолютном внешнем различии их объединяли прически, вернее сказать, чудовищное количество времени, затраченного парикмахерами на сооружение затейливых конструкций из ленточек, шпилек и закрученных в разные стороны локонов.

  — Мадемуазель Нина Альбертовна Хорстмайер и Тамара Евгеньевна Белоусова, — представила их Ольга Александровна.

  На этом фланге меня уже давно взвесили, препарировали и, вероятно, нашли бесперспективным вариантом. Поэтому отделались формальным "приятно познакомиться" в исполнении одной из барышень.

  — Молодой человек перед вами, — госпожа председатель наконец добралась до последнего из присутствующих, — Виктор Александрович...

  Сидевший напротив господин лет тридцати, чье лицо сразу привлекло меня четкими, породистыми линиями и отсутствием успевших надоесть до ненависти "офицерских" усов, резко закашлялся.

  — Что с вами, мой дорогой? — в голосе госпожи председателя послышались отчетливые материнские нотки.

  — Никак не могу привыкнуть к климату, ваше сиятельство, убедительно прошу простить меня.

  — Ах, ну, разумеется, — всплеснула руками Ольга Александровна. Повернувшись ко мне, их сиятельство наконец обозначило меркантильный интерес: — Вы у нас, сударь, столоваться изволите? Возможно вам это покажется неучтивым, но я должна заметить, что в это нелегкое для всех нас время обстоятельства вынуждают брать за обеды по шесть марок за раз или сто в месяц.

  — Согласен! — я постарался тщательно скрыть недовольство прайсом, куда больше похожим на грабеж. — Но только сегодня, так как не уверен в своем достатке на более длинном отрезке времени.

  Сразу после этих слов бабуля-метрдотель неслышно материализовалась за моей спиной:

  — Милок, изволь заложить салфетку, чай у тебя сейчас вещей не целый гардероб, — шепнула она едва слышно.

  Есть, все же есть прок от кинематографа будущего. Я вовремя вспомнил "Собачье сердце" и кое-как запихал за воротник рубашки уголок салфетки, вытащенной из изящного колечка зажима. Тем временем многофункциональная бабуля потянулась половником к стоящей в центре стола фарфоровой супнице и налила мне в бульонную чашку янтарной ухи, без труда компенсирующей отсутствие каких либо видимых ингредиентов умопомрачительным запахом. Пока я прикидывал, как половчее ухватить снабженную сложной монограммой серебряную ложку, она при помощи щипцов положила на стоящую слева впереди тарелочку небольшой раскрытый пирожок, как бы невзначай сдвинув поровнее лежащие рядом нож с вилкой.

  — Пожалуйста, отведайте под ушицу расстегаев с визигой.

* * *

**

  Несколько минут меня особенно не беспокоили, вежливо и предупредительно предоставив возможность погрузиться в еду, и это оказалось весьма кстати: аккуратность и бесшумность процесса потребовали полного внимания.

  \*По словам западногерманского историка Г. Э. Фолькмана, с 1917 по 1924 гг. эмигрантами было издано не менее 3735 книг и брошюр, из них около 1450 произведений художественной литературы.\

  \**Университетов было даже подозрительно много: пять в Праге, шесть в Харбине, восемь в Париже. "Русские академические группы" имелись почти во всех крупных европейских столицах (по книге "Агония белой эмиграции" Л. К. Шкаренкова).\

  \

Штаб-квартира Nokia находится в Эспоо (второй по величие город Финляндии), но ГГ про это не знает.\

  \

Ольга Александровна Кузьмина-Караваева, 1890-1971 год. Внучка бывшего генерал-губернатора Финляндии графа Гейдена, жена ротмистра Д. Д. Кузьмина-Караваева.\

  \

*Август-Карл-Михаил Михайлович Адариди (1859-1940), генерал, военный деятель и писатель. Живя в эмиграции в Финляндии, служил корреспондентом в банке.\

  \

**Визига — хорда, добываемая из осетровых рыб. Фарш часто использовался именно в расстегаях.\

  Наконец я облегченно и насыщенно откинулся на стуле, чем немедленно воспользовался Виктор Александрович:

  — Могу ли попросить вас рассказать, в каком полку служили?

  От неожиданности я едва не потерял дар речи. Первая рациональная мысль: в советских журналах бестселлер Ильфа и Петрова давно публикуется,* а эмигрантские издания подхватили почин, и крылатая фраза товарища Бендера "пошла по рукам" как шутка. Однако догадка долго не продержалась — ни у одного из присутствующих не проявилось на лице и тени улыбки!

  Лишь после ощутимой заминки я нашелся с ответом:

  — Не успел. К сожалению, в революцию мне четырнадцать едва стукнуло.

  При слове революция собеседник поморщился — видимо, больше привык называть "величайшее событие 20-го века" бунтом или мятежом, поэтому в попытке сгладить неловкость я торопливо дополнил свое досье:

  — Увы, перед вами всего лишь недоучившийся студент-электрик из Питера.

  — Так вы, стало быть, дворянин? — прямо "в лоб" поинтересовалась одна из барышень.

  — Разумеется, — легко соврал я.

  Как мне хотелось избежать этого вопроса. Нет чтоб сразу развернуться от стола, да свалить подальше от колючих осколков империи! Но зачем-то остался, хотя еще в борьбе с супом по услышанным обрывкам фраз понял: эти точно спросят. Им — важно. Более того, отказ от статуса в сложившейся ситуации грозит в лучшем случае безнадежным игнором. В худшем — придется в куда менее приятной обстановке объяснять разницу между непонятным современной науке, а значит, очевидным шпионом Коршуновым, и вполне состоявшимся в кругах скаутов, а также делах ГПУ и финской контрразведки дворянином Обуховым.

  Поэтому я лишь слегка запутал ситуацию заранее продуманной легендой:

  — Уж этого-то никакие большевики не могли меня лишить! Ох, бедные мои родители, они исчезли в декабре семнадцатого. Просто ушли однажды вечером проводить знакомого, и больше никто и никогда их не видел. А через два года комиссары или бандиты, кто уж их там разберет, разграбили и сожгли наш дом...

  Я отрепетировано шмыгнул носом.

  — О, несчастное дитя! — вторила мне старушка, супруга генерала.

  — Мои соболезнования, — чуть склонила голову их сиятельство.

  — Но извольте, извольте, — вдруг поспешно вмешался Виктор Александрович, — стало быть, вы же никак не могли поступить в университет раньше двадцать первого, скорее, двадцать второго, по моему разумению! — собеседник подобрался, как будто готовясь к удару. — Алексей, вас в Гельсингфорс каким ветром занесло?!

  — Попутным, — неудачно пошутил я в ответ.

  — Стало быть, попутным? — переспросил генерал, который, как оказалось, внимательно вслушивался в беседу. — А то нынче у нас ветры-то все разные будут!

  — Два месяца как из большевистского концлагеря, — поспешно объяснился я в попытке погасить назревающий конфликт. — Арестовали меня чекисты еще в двадцать шестом за контрреволюцию, год промариновали в камере Шпалерки, а потом бессудно сослали на Соловки. Но я сумел сбежать по пути, с Кемской пересылки сюда, в Финляндию.

  — Один, стало быть, бежали? Или со товарищами? — в голосе Виктора Александровича послышалась явная насмешка. — А коли кругом болота, как выбирались?

  — В лесу как дома! — стараясь соответствовать, я манерно вскинул вверх подбородок. — С детства в скаутах, мы часто ходил в трудные походы, пока коммунисты не разогнали ячейку.** Да и потом, хоть и реже, но продолжали тренировки в надежде на скорый возврат адмирала Колчака, а после его гибели... мы просто ждали чуда.

  — Ох, простите меня великодушно, — извинился собеседник, впрочем, по-прежнему без особой симпатии, скорее, в странной задумчивости.

  Наверно он считал, что любой честный дворянин обязан подростком уйти вместе с белой армией и сгинуть "за веру, царя и отечество" где-нибудь между Вологдой и Иркутском.

  Видя отсутствие в собеседниках веры, я резко добавил реализма:

  — Представьте себе, от Белого моря без малого месяц шел в обход всех дорог и деревень. Пришлось питаться сырой рыбой и корой деревьев, тонуть в болоте, переплыть множество рек и несколько озер в ледяной воде, ночевать без костра, укрываясь мхом, прятаться, убегать от погони, от собак, от крестьян, от пуль чекистов и пограничников. Сколько раз думал о неизбежной гибели, но всякий раз удача была на моей стороне.

  Наконец-то мои слова смогли если не поколебать предвзятость Виктора Александровича, то хотя бы вызвать любопытство:

  — Бесценный опыт! Вам непременно нужно познакомиться с капитаном Гранбергом, новым начальником отряда русских скаутов в Финляндии!

  Ну ничего себе подстава! Этот тип чего доброго и настоящего Обухова может знать!

  — Позвольте поинтересоваться, — вмешалась госпожа председатель, — а какие знакомства вы водили в Санкт-Петербурге?

  "Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу", — отметил я про себя. Но вслух поспешил озвучить следующую заготовку, дающую возможность избежать проверки знаний родословной троюродных дедов в привязке к топонимике северной столицы:

  — Мы же в Екатеринбурге жили. Там бы я и остался, да прознали в УПИ

* * *

о родителях и "вычистили" прочь, шибко строго с этим на Урале. Пришлось кое-как пристраиваться в Петрограде.

  — Ах, ну конечно же, поэтому Колчак! — как-то очень по-своему отразил мои слова Виктор Александрович.

  — О Боже, ведь у вас в городе закончил дни наш несчастный государь, — вмешались чуть ли не хором барышни.

  — Точно так, — протянул я, придав лицу подобающее ситуации выражение невыразимой скорби. — Мне не раз пришлось приходить... к этому проклятому месту. Первое время много людей там собирались, плакали все.

  Не скажешь же прямо, что в 21-ом веке царские останки интересны разве что как выгодный экспонат, привлекающий со всего мира туристов-богомольцев? А еще — как сюжет для ходовых открыточек-иконок.

  — В нелегкое время нам уготовано выживать, — неожиданно подала голос старушка. — Ну, на все волия Божья. Даст бог, даст бог!

  — Верю что бог покарает подлых убийц, — с наигранным пафосом подхватил я шикарную идею отвода беседы от своего прошлого. — Имя царя и его семьи не будет потеряно в веках, народ воспрянет ото сна, и на обломках само... страны вспомнит о царственных страстотерпцах!

* * *

Я думаю, нет, я абсолютно уверен, нашего любимого царя и его семью потомки причислят к лику святых! Огромные очереди паломников из всех стран православного мира будут толпиться на ступенях огромного храма, который возведут на месте пролития крови невинных мучеников!

* * *

  — Недавно миновал год, как Коверда

* * *

** свершил божий суд над одним из душегубов! — с неожиданной горячностью подхватил мой спич Виктор Александрович. — После публикации дела у Соколова

* * *

* * *

я сразу понял, этот Войков еще худший изувер, чем те, кто стрелял в государя и его детей! Так будет с каждым! И ныне, и присно, и во веки веков!

  Вброшенные в разговор фамилии и обстоятельства резко охладили как мой монархический пыл, так и желание делать намеки о будущем. Еще в первые месяцы тюремного заключения понял, как мало фактов знаю о текущей эпохе. И вот получил в морду лица очередное подтверждение-загадку: "кто все эти люди"?! Ну ладно Войков, будет такая улица в Екатеринбурге и, кажется, станция метро в Москве. Но почему именно он "худший изувер"? А чем прославились остальные двое?