Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  Вот и догадывайся — матерого, измазанного кровью с ног до головы бандита тащат, ни в чем особо неповинного студента, вроде меня, пришибить хотят, или просто на психику давят, волю к сопротивлению у завсегдатаев подрывают. И без того в голове не укладывается, как так можно — выдернуть человека натурально с улицы и держать в одиночке день за днем? Что тут вообще происходит, черт возьми? От дурости типа голодовки или разбивания головы об стены спасла болезнь. Без малого на две недели я свалился с чем-то похожим на тяжелейший грипп, переходящий в хронический кашель, если не сказать хуже. Если бы не принятая против осложнений таблетка антибиотика (оказавшаяся поразительно эффективной) — наверно, так бы и сдох, "не приходя в сознание".

  А там настоящее избавление пришло: на допрос повели. Все те же лестницы, тихие переходы, решетки, тяжелые двери. У одной их них, на вид вполне обычной, конвойный остановился.

  — Обождите, — он постучал в дверь, и почти сразу, не дожидаясь ответа, втолкнул меня в кабинет.

  Даже смешно. Точно такая же камера-одиночка с раковиной и стульчаком, только освещена поярче, да вместо койки стоит пара столов и три стула. Думал, хоть портрет Дзержинского на стене будет, но, похоже, тут обходятся без лишней атрибутики.

  Главный сюрприз сидел за столом. Мне и в голову не могло прийти, что следователем окажется молодая женщина. Причем не мощная тетка, "истинная большевичка", в перетянутой ремнями строгой кожанке и маузером в руках. А совсем наоборот, маленькая, худая шатенка лет тридцати. В меру симпатичная, с резкими чертами лица и тонкими губами без всякого следа помады. Перед ней на столе, кроме телефона и бумаг, начатая пачка папирос "Пушка", чуть поодаль стакан чая с одиноким ломтиком лимона, да тарелка с парой пирожных. Спокойно, по-домашнему, прямо как будто заявление пришел писать в деканат. Разумеется, если не обращать внимания на стены, да лампу, направленную в лицо по всем традициям жанра.

  — Садитесь, пожалуйста, — начала следователь искренним, задушевным голосом, с первых же слов на ее лице явственно проступили симпатия и участие. Пододвинула ближе ко мне пачку: — Курите, не стесняйтесь. Нам надо много о чем с вами поговорить.

  Не дожидаясь моего ответа, она вытянула папиросу себе, ловко смяла гильзу и жадно прикурила, вежливо выдохнув дым в сторону.

  — Спасибо, не курю, — привычно отказался я, устраиваясь поудобнее.

  — Какой интересный молодой человек, даже табаком не балуется, — чуть кривовато улыбнулась следователь.

  — Спортом пришлось много заниматься, — пустил я в ход стандартное оправдание.

  — Похож, похож, — следователь одобрительно покивала головой. — По обличию настоящий скаут!**

  Ну, наконец-то, возликовал я про себя. Вполне по-человечески все в прошлом, не зря ругали всяких солженицыных за очернение истории. А что до камеры — так работы много у ЧК, вот и не быстро дошла очередь. Сама же сидит в таком же каменном мешке без всякой роскоши, работает на износ, бледная вся, можно сказать, света белого не видит. Да быть того не может, чтобы я не уговорил такую милую, уставшую женщину поверить мне хотя бы на несколько часиков, пока специалисты не вытащат из тайника сотовый телефон. Надо только начать поаккуратнее... если бы не заросшее щетиной лицо! Я малость замешкался, от отупения в одиночке никак не мог решить, сразу рубануть с плеча: "родился в 1991 году, последнем, когда существовал СССР", или зайти издалека, с моего провала в прошлое, игры Ingress, учебы и жизни в Екатеринбурге.

  Между тем, женщина задала следующий участливый вопрос:

  — И зачем это вы связались с шайкой мерзких фашистов?

  — Фашисты? Уже тут?! Кха-ха-ха! — зашелся я в приступе то ли хохота, то ли кашля. — Да что вы вообще о фашистах знать можете! Ведь пока гад Шикльгрубер пейзажики малюет где-то под мостом в Берлине!

* * *

Короче говоря...— тут до меня дошло, что сказано несколько больше, чем оно того стоило. — Не знаю никаких фашистов, и знать не хочу. Я простой студент, просто не повезло...

  — Та-а-а-кс! — резко оборвала меня следователь. — Вот счас-то все сходится!

  Всего пара мгновений, и как подменили человека! Теперь в ее глазах плескалось одно лишь торжество и злоба. Резко раздавив папиросу о край стола, она резким щелчком отбросила окурок прямо на пол. Наклонившись ближе ко мне, выплюнула в лицо слова с брызгами:

  — Так вот, гражданин Обухов Алексей Анатольевич, 1903 года рождения, стало быть студент, из потомственных дворян! Хватит заливать. Нам все решительно очевидно. Единственно верная для вас линия поведения — чистосердечно покаяться перед советской властью! И вот что, — в тоне женщины опять проступили нотки усталой нежности. — Мы не ставим к стенке врагов гораздо более матерых, чем вы. Вот, — она сделала широкий жест по направлению к окну. — Там работают люди, многие из них были приговорены к высшей мере, но они честным трудом очищают себя от прежних преступлений перед советской властью. Помните, наша задача — не карать, а ставить на правильный путь!

  — Не знаю никакого Обухова...— вскочил я.

  — Сидеть! — меня буквально подкосил резкий крик, а еще пуще многообещающий лязг двери за спиной.

  — Ну, мы вас заставим признаться, — следователь опять перешла на доверительный тон, совсем как плохой актер в постановке провинциального театра. — Только себе же дороже сделаете. Запомните, гражданин Обухов, искреннее раскаяние поможет искупить вашу вину.

  "И увеличит срок..." — мрачно закончил я про себя ее речь фразой из какого-то фильма.

  Затем сквозь льющийся в глаза свет лампы явственно представил, как идиоты в кожанках находят тайник, забыв от радости смешные инструкции следователя, вытаскивают из ящика в первую очередь привычное и понятное — винтовку с патронами, с хохотом передают друг другу бутылку шпионской белофинской водки, в то время как незамеченный в потемках смартфон хрустит под их каблуками, а микросхемы смешиваются с грязью и шлаком.

  Уж не знаю, по какой статье нынче идет борьба против социализма с оружием в руках, но на пулю в мой затылок этого расклада хватит с гарантией.

  \*Согласно некоторым источникам, именно такую надпись оставил Н. Гумилёв на стене камеры N 77 на Шпалерной 24 августа 1921 года.\

  \**Официально скаутское движение в СССР запретили 12 ноября 1922 года. С того времени скауты перешли на нелегальное положение. Окончательно разгромлена эта организация была только в 1932 году.\

  \

В советском скаутском движении существовали две крупные фракции — анархистов и фашистов. Сама же фашистская идеология зародилась в Италии в конце 1910-х гг., итальянская фашистская партия пришла к власти и установила диктатуру Муссолини в 1922 году.\

  Тут я в полной мере осознал, какая это непозволительная роскошь — спокойно подумать о тщете всего сущего: вопросы полетели в лицо как стежки швейной машинки на китайской фабрике.

  — Кто вас подначил к идеологии "Чёрных волков"? Когда?

  — Место вашего проживания? Адреса?! Явки?!

  — Кто был на скаутинге в Казани?

  — Через кого вы получали агитационную литературу?

  — С кем из членов ВКП(б) вы хорошо знакомы, и где они работают?

  — Адрес и номер дома где вы встречались с Борисом Зеленовым?*

  — Связи с куратором из Берлина, господином Свежевским?**

  — В каких учреждениях белых правительств служили? Должности, звания?

  — Кто такой Шикльгрубер и какие картины он рисует?

  — Как относитесь к советской власти? Как это понимать: никак?!

  Мелькали абсолютно дикие вопросы из анкеты, термины типа "Совет начальников отрядов", "Съезд объединённых патрульных" и "Совет инструкторов". Перечислялись фамилии как бы моих знакомых и друзей. Приводились слова уже арестованных скаутов,

* * *

которые обвиняли меня в какой-то дикой чепухе, направленной на свержение социалистического строя.

  Да черт возьми, что я в принципе могу ответить, если впервые в жизни слышу про скаутов в СССР? Для меня это не более чем природно-ориентированные детки в забавных панамах защитного цвета из американских фильмов! Подростки, которые, в сущности, ничуть не опаснее ежиков! Поневоле пришлось симулировать потерю памяти. Помогло мало, еще бы, после моего идиотского пассажа о берлинском художнике угрозы перемежались с уговорами, их сменял шантаж, за которым следовала смешная попытка подкупа папироской, и уже более серьезная — шикарным обедом для растущего организма "прямо тут, сию минуту распоряжусь".

  Часа через три женщина выдохлась окончательно. Мило пощебетав по телефону с неизвестным мужчиной, вероятно мужем, на тему: "как я устала от проклятой работы, просто кошмар, но, мой милый, все равно тебя люблю, только сегодня обязательно купи хлеба к ужину", она, не прощаясь вышла. Вместо нее за меня принялся сменщик, неторопливый долговязый прибалт.

  Грешным делом я подумал о классике: "будут бить, возможно, ногами". Заранее прикидывал, как сохранить почки и зубы. Последнее почему-то волновало сильнее, ведь импланты тут ставить не умеют. Но вместо мер физического воздействия следователь начал методично и многозначительно перечислять мне собранные за десять лет советской власти прегрешения скаутов. Говорил медленно и подробно, заглядывая в какие-то листы, исписанные разными почерками от руки, видимо доносы или показания разных лиц. Тон у него был такой, как будто он меня хотел сразить каждым из этих фактов. Лишь изредка просил дать оценку услышанному, искренне обижался и удивлялся моим ответам невпопад.

  До сих пор интересно, какой реакции он ожидал от меня на документально заверенный свидетелями факт передачи аж целых восьмисот восьмидесяти пяти долларов на нужды коммуны в Салтыковке через сына литовского посла в Москве Георгия Балтрушайтиса? Ну, кроме идиотского смеха, разумеется?

  Наконец, уже когда за окном стемнело, меня отстали в покое. Прощальное напутствие, впрочем, не порадовало:

  — Помните, гражданин Обухов, мы не будем торопиться, спешить нам некуда. Меньше шести месяцев дознание не идет, так что на год вы здесь прописаны. Советую вам хорошенько подумать, все обмозговать и чистосердечно раскаяться. Теперешнее ваше поведение к хорошему не приведет.

  Лучше бы одолжили почитать научно-популярную книжку про скаутов!

  Вернувшись в камеру, на адреналине расчертил кусок стены под свой, собственный календарь. Сразу с запасом, на двенадцать месяцев вперед. А потом... Завод кончился, и я упал на койку, с головой под одеяло, самым что ни на есть пошлым образом плача от обиды и бессилия. Очевидно, пока меня считают Обуховым, из дворян — не поверят ни единому слову, что бы я ни говорил. Спрячь я мобилку куда-нибудь в иное место, добросердечное признание выглядело бы более-менее уместно. Но дурость, по которой я умудрился засунуть смартфон рядом с винтовкой, подняла ставку до поистине смертельной, платить столь много я пока не готов.

  Долго предаваться самобичеванию не дали. Дверь лязгнула: в камеру вбежали два надзирателя и стали стаскивать одеяло. Чего они хотели, я не понял,

* * *

но пришлось собрать в кулак все силы для спокойного ответа:

  — Мне мешает свет!

  — Не положено!

  Ушли, хотя волчок поскрипывал всю ночь.

  \*Б. Зеленов, глава советских скаутов, 1904 года рождения. Арестован 14 ноября 1926 года. На допросах категорически отказался от всяких показаний, получил 3 года концлагеря (Соловки).\

  \**Б. Н. Свежевский, белогвардеец, в прошлом капитан лейб-гвардии, начальник Петроградской дружины. Курировал из Берлина ориентированный на итальянский фашизм "Опытно-показательный скаут-отряд" (одну из двух крупных фракций в советском скаут-движении).\

  \

Всего по делу скаутов в течение 1926 года было осуждено 40 человек. В основном они получили или по 3 года концлагерей, или по 3 года ссылки. Всего же только в московское скаутское движение было вовлечено от 4 до 6 тысяч человек.\

  \

Обычная практика — опасались попытки самоубийства.\

  А на следующую ночь, или, скорее, очень раннее утро, вызвали "с вещами". Предположив, что расстреливать меня вроде как рано, да и не за что, обрадовался. Думал — попугали, попробовали взять "на слабо", но без доказательств решили снять с казенных харчей. Даже невольно заулыбался, когда вели мимо ярко освещенного буфета, за столиками которого, несмотря на ночь, обжирались несколько следователей, нарядных, подтянутых мужчин и женщин в полувоенной форме. Сытых и довольных своим превосходством.

  Однако реальность оказалась куда прозаичнее. Как видно, полностью установив мою личность и степень прегрешений, администрация решила освободить ценную "семьдесят седьмую" под кого-то более важного. Мою же никчемную скаутскую тушку перебросили в общую камеру.

  В отличие от глухой одиночки, тут выходящая в коридор стена имела широкие, забранные прутьями решетки окна, такой же была и сама дверь. Ни дать, ни взять — зоопарк. Едва переступив низкий металлический порог, я невольно замер. Радость "наконец-то хоть людей увижу" сменилась ожиданием страшной, и, как я помнил по книжкам, неизбежной прописки.

  Тем более удивили первые тихие слова:

  — Пожалуйста, раздевайтесь, товарищ, — ко мне навстречу в одном белье поднялся с лавки мужчина лет пятидесяти. В тусклом, только нарождающемся свете зари, проникавшем из двух окон на противоположной стене, его голова блестела неестественной лысиной. — Вы недавно с воли? Хотя пустой вопрос, и так ведь видно. Я камерный староста Фохт, Георгий Карлович,* если вам угодно. Тут уже девятый месяц, веду бухгалтерию, коли так можно сказать, почти как до ареста, в Древтресте.

  Не успел я толком удивиться, как он вытащил откуда-то из-за спины растрепанную тетрадь и быстро вписал в нее мою фамилию, имя, отчество и проставил номер:

  — Будете семьдесят девятым,** — и добавил, видя мою нерешительность: — Да вы не тушуйтесь, тут же "библиотечная"

* * *

камера! Ничего не своруют, боже вас упаси, даже шутить про это не надо! Вон, посмотрите, — он показал рукой куда-то вглубь, — у нас свой академик-библиотекарь есть, Дмитрий Иванович,

* * *

я вас позже представлю, конечно, если желаете. А пока пойдемте, постараюсь пристроить вас на место, только ради Бога, тихо, и не наступите на кого, люди же спят.

  \*Реальный человек, попал в заключение в 1927 году за шпионаж (вел переписку с родными в Германии, Латвии и Польше). Приговорен к 3 годам ссылки в Сибирь, отправлен в Туруханск.\

  \**По царской норме, в камеры такого типа размещали до 22 человек. Но 79 — это еще "по-божески", позже, в 30-х годах в подобные помещения "напихивали" до 120-130 заключенных.\