Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  Следующим под руку подвернулся сборник стихов, я открыл его на случайной странице и негромко пробормотал первое, что попалось на глаза:

  Молчанье хитрое см?ется,

  Они мои, они во мн?

  Пускай умрутъ въ моем колодц?,

  На самомъ дн?, на самом дн?...

  — Ох, только не это, — невольно поморщился, брезгливо пристраивая томик обратно на полку. Изложенное высоким штилем нагромождение тупой эмигрантской тоски

* * *

отчаянно царапало глаза ятями.

  — Так плохо? — на совершенно правильном русском, но вместе с тем как-то очень мягко поинтересовался интеллигентный господин.

  По его лицу блуждала грустная, немного насмешливая улыбка. И как только я умудрился не заметить, что кто-то подошел совсем близко?

  — Простите, — начал я и резко осекся.

  Уж слишком примечательное название имела книга, раскрытая в руках моего невольного собеседника: "Двадцать шесть тюремъ и поб?гъ с Соловковъ"! Поэтому вместо дежурных фраз извинений я без всякого вежества выпалил:

  — Нельзя ли мне посмотреть вашу книгу поближе?!

  — Вам так близка эта тема? — господин на секунду замер, очевидно прикидывая, как лучше ответить на подобную грубость, но все же протянул требуемое.

  — Безусловно! Прошу великодушно меня извинить, — я запоздало вспомнил о правилах приличия. — Мне удалось бежать из концлагеря в Кеми всего несколько месяцев назад!

  — Вот как?! Знаете ли, молодой человек, мне тоже случилось побывать в тех краях, да не по своей воле! Двух лет не прошло. Ах да, позвольте представиться: Борис Леонидович Седерхольм,

* * *

* прошу, как говорится, любить и жаловать.

  — Обухов, Алексей, — торопливо пробормотал я. — Вы тоже смогли бежать из Кемперпункта?!

  — Нет, разумеется нет, — тихо рассмеялся мой новый собеседник. — Староват уж для таких подвигов. За меня как финского подданного вступилось правительство, друзья из посольства подсобили опять же... чуда пришлось ждать два года, сперва в Бутырке, а потом на самих Соловках. На последнем пароходе выскользнуть успел, перед зимовкой уж с жизнью прощался. Знаете, я ведь целую книгу воспоминаний написал об этом, только недавно передал рукопись в парижское издательство.

  — Но как же большевики до вас в Финляндии добрались? — опешил я.

  — Так я сам приехал в Москву, пытался продать аргентинский красный Cronn, то есть дубильные экстракты из квебрахо от компании Villa Guillemina. Поначалу все хорошо шло, на Красина удачно вышел, и мы договорились с кожевенным синдикатом на крупную партию. Потом что-то разладилось у дипломатов в Южной Америке с официальным признанием Советов, в отместку или от обиды большевики все коммерческие отношения с ними разорвали, мне же начали тянуть с выдачей разрешения на выезд. Признаться, сперва я полагал, они опомнятся, ведь столько шкур гниет. Однако не прошло и месяца, как чекисты сумели придумать глупый повод и меня арестовали.

  — Умеют, гады! — я невольно вспомнил иностранноподданных соседей по камере в Шпалерке.

  — Вы случайно не вместе с господином Бессоновым бежали? — Борис Леонидович жестом указал на книжку, которую я все еще держал в руках, причем вверх ногами.

  — Так он еще и не один умудрился вырваться из этого ада!?

  — Ушли оружными, впятером.

  — Молодцы какие, целой командой, — произнес я с завистью. — Мне же пришлось в одиночку, вы же знаете, в лагере никому нельзя и слово доверить!

  — Очевидно, Бессонову с друзьями повезло, но я успел бегло просмотреть лишь пару страниц ближе к концу.

  — Прошу прощения, — я с неохотой протянул книгу обратно, надеясь, впрочем, на ответную вежливость. — Сегодня же закажу экземпляр для себя!

  — Ох, мне совсем не сложно одолжить ее вам для чтения, — не обманул моих ожиданий Борис Леонидович. — Так будет быстрее...

  "И куда дешевле", — отметил я для себя.

  — Хоть сегодня, — глаза за пенсне подозрительно блеснули. — Но у меня будет небольшое условие.

  — Разумеется, все, что в моих силах!

  — Вы сейчас же расскажете мне свою одиссею!

  — С превеликим удовольствием, — тут уж пришла моя очередь улыбаться. — Но мне никак не справиться со столь тяжкой задачей на голодный желудок.

  \*ГГ не знает, что оверлоки в 20-х годах уже известны и серийно производятся (например, Merrow Machines). Однако распространены мало, кроме того, только трехниточные, тогда как в одежде ГГ, скорее всего, использовались пятиниточные.\

  \**В. В. Шульгин дожил до 1976 года (98 лет), прошел через лагерь, но сумел побывать даже на XXII съезде КПСС. Практически до самого последнего времени вел "свою" борьбу...\

  \

Хомбург — мужская шляпа из жесткого фетра с продольным заломом на верхушке, загнутыми вверх полями и лентой по тулье. Федора — почти то же самое, но фетр помягче, а на тулье три "вмятины".\

  \

Увы, ГГ совсем не разбирается в стихах, к тому же, излишне сосредоточен на эмигрантском вопросе. Данный фрагмент написан З. Н. Гиппиус еще в 1913 году.\

  \

* Б. Л. Седерхольм из финских дворян, родился в 1884 г. в Николаеве, во время ПМВ — минер Свеаборгского порта, капитан II-го ранга. Автор бестселлера "В стране НЭПа и Чека", впервые опубликованых в 1929 году в Париже на французском, чуть позже в Лондоне, Порво и Турине — на английском, финском и итальянском языках, в 1930 г. в Стокгольме на шведском, в 1934 на русском в Риге.\

  Ужинали в уже почти позабытом мной "Bellevue", цены в нем, увы, совсем не по карману портовому грузчику. Однако если приглашают, отказываться тяжелый грех: шикарная кухня и неплохой бренди, что еще нужно двум русским, чтобы скоротать вечер?

  Поначалу я боялся повторения истории с РОВСовцом Ларионовым, оказалось, совершенно напрасно. Борис Леонидович показал себя исключительно деликатным собеседником, он не питал особой ненависти к большевикам, скорее искренне удивлялся их бестолковости; не строил планов мести, тем более не пытался загнать меня в логическую ловушку. Мои приключения интересовали его примерно как чтение авантюрного романа. Не удивительно, что продолжение беседы вышло литературным.

  — Почему бы тебе (как-то незаметно он перешел ко мне на "ты") не написать книгу? — поинтересовался господин Седерхольм после счастливого финала. — Советами сейчас многие интересуются, для европейской публики они новая terra incognita. Кстати сказать, в издательстве неплохой гонорар обещали за мой скромный труд... Уже выплатили авансом шесть тысяч франков!

  — Да я мечтал об этом каждый день, пока по карельским болотам мыкался!

  — Так за чем дело встало?

  — Деньги, — от досады и выпитого я впечатал в столешницу сжатую в кулак руку так, что посуда отозвалась легким звоном. — Ни знакомых, ни друзей, чуть отойди от порта, везде шпарят на финском или шведском. Куда пойти, кого искать? Еще и с местными эмигрантами поцапаться умудрился!

  — Это с питерскими-то снобами? — пренебрежительно рассмеялся Борис Леонидович. — У меня с ними тоже дружбы не водится. Бездельники, мусолят покрытые плесенью сплетни, мечтают вернуться... куда?! Там, в СССР, давно иной мир. Да ты ведь сам советский, все знаешь лучше меня!

  — Вот и попытался объяснить...

  — Только время потеряешь, — господин Седерхольм смел тему резким взмахом руки. — Мир достаточно велик без России. Вот взять хоть Палермские леса в Буэнос-Айресе, какое это чудо...

  — Еще с орфографией у меня проблема, — перебил я собеседника, возвращая его на куда более интересную тему. — Читать с ятями не сложно, но если писать — там меня успели переучить, а тут, верно, засмеют.

  — Могут, эти могут, — совершенно неожиданно согласился собеседник. — Вот ведь какая дурацкая история... мне самому пришлось переписать черновик на французский! И думаешь почему? Да в наших эмигрантских издательствах увидели в романе несправедливый поклеп на родину! Не, ты только представь! Сами на всех углах кричат, что большевистский строй ужасен и гнусен, да так, что говоря подобное испытываешь какое-то неловкое чувство, точно настаиваешь на азбучных истинах, которые всем известны и в доказательствах не нуждаются. Но при этом верят всем советским заверениям, пышным декларациям, амнистиям и прочей бумажной "эволюции". Хуже того, эти идиоты свято убеждены, что Соловки ничуть не страшнее военного лагеря в Галлиполи, всего отличия — здоровая крестьянская работа вместо военной муштры!

  — Да они ох.ели, в натуре! — надеюсь, собеседник простит "лагерника". — Совсем башню снесло у людей, правду в упор видеть не хотят. А я-то, дурак, еще надеялся с их помощью до Ленинграда добраться, хотя бы на денек!

  — Захоронка небось осталась? — сочувственно поинтересовался Борис Леонидович. — Слишком опасно, золото того не стоит.

  — Почти... Документы, очень ценные для меня.

  — Послушай доброго совета старого человека, забудь, забудь навсегда и не вспоминай!

  — Но... прочитал тут недавно у Шульгина, — все же попробовал возразить я. — Он благополучно пришел и ушел, вдобавок чуть не полгода в СССР прожил.

  — Ох, там такая история, — господин Седерхольм исполнил классический фэйспалм. — До сих пор среди эмигрантов спор идет, кто так ловко организовал его вояж по трем столицам. И знаешь, к чему все сходятся?

  Вместо ответа я старательно помотал головой.

  — ГПУ его водило, никак не иначе! После недавних признаний какого-то сбежавшего чекиста* с этим согласны все без исключений. Куда как сложнее понять другое — они или играли с Шульгиным, как кошка с мышкой, в надежде получить к себе в лапы более опасных противников,** или на самом деле существует масштабный антибольшевистский заговор, проникший на самый высокий уровень. Мне так лично кажется, многие из больших начальников в чека сами толком не понимают, кто за кого, и куда качнется курс партии, поэтому играют сразу и за белых, и за красных, то есть черных, знай только шахматную доску поворачивай удобной стороной.

  — Ничего себе накрутили сюжет! — я не удержался от восклицания. — Материала на хороший бестселлер набрать, как два пальца... об асфальт!

  — Ты только не вздумай и близко приближаться к этому лупанарию...

  — Раздавят как букашку, глазом не моргнут, — с тяжелым вздохом завершил я мысль на минорной ноте. — Можно подумать, мне сильно интересно мешки в порту ворочать!

  Вместо возражений Борис Леонидович неторопливо разлил остатки бренди из "чайника" по кружечкам, вытряс из пачки Lucky Strike очередную сигарету, неспешно покатал ее между пальцами и только после этого закурил.

  — Есть вариант, — наконец продолжил он разговор, но уже каким-то меркантильным тоном. — Могу выкупить полные права на твой рассказ заранее, авансом. Тысяч десять франков, пожалуй, будет в самый раз.

  — Шестьсот баксов? — автоматически пересчитал я.

  — Да, где-то так, может быть, немного побольше.

  Уж не знаю, благотворительность это, или наоборот, хитрый коммерческий расчет, для меня варианта лучше не придумать. Хватит не только юристам-кровопийцам на оформление визы и дорогу до Франкфурта-на-Майне, еще на приличную гостиницу останется. Поэтому я просто поднял свою кружечку в шуточном салюте:

  — Надеюсь, бумага и чернила войдут в стоимость контракта?

  \*А. О. Опперпут (настоящее имя Александр Упениньш), активный участник операции "Трест", в апреле 1927 года нелегально перешёл в Финляндию и публично, через газеты, рассказал о том, что подпольная организация "Трест" — работа советских спецслужб. \

  \**Считается, что путешествие Шульгина проходило в рамках масштабной операции ГПУ "Трест", в рамках которой осенью 1925 года был захвачен Сидней Рейли. Но в этой истории до сих пор очень много загадок и белых пятен.\

  10. Мы всегда так живем

  Москва, апрель 1930 года (3 месяца до р.н.м.)

  Бескрайнее море кричащих голов смыкалась вокруг меня в каком-то немыслимом танце, завораживая своей дикой животной энергией, перед которой любой разумный становится мелкой, беспомощно застрявшей в смоле букашкой. Особенно если... ужас поднялся ледяной волной от широко раскинутых ног, затопив сознание; я осознал себя распятым на некоем подобии гигантского колеса, которое понемногу вращается то в одну, то в другую сторону. Безумный вопль вырвался из груди, но из глотки, сквозь грубое полено кляпа, просочился только слабый сип.

  Зато вернулся слух:

  — Кро-ви! Кро-ви! Кро-ви! — дружным хором скандировали звонкие детские голоса.

  — Казнить! Проклятого! Троцкиста! — отдельные, несущиеся со всех сторон выкрики неожиданно собрались в цельную и крайне неприятную фразу.

  — Смерть врагу народа! — вдруг вытеснил все противный женский визг. — Четвертуем бешеную собаку!

  С огромным трудом, буквально разрывая шею, я сумел приподнять голову чуть выше и взглянул вперед. Над беснующейся в ожидании расправы толпой нависала красная, как запекшаяся кровь, зубчатая кирпичная стена. Чуть ближе, в ее тени, торчали полированные грани неуклюжей кубической махины Мавзолея. Длинный ряд ответственных руководителей на трибуне сливался в серую ленту, однако торчащая посередине стойка микрофонов безошибочно выдавала местоположение Хозяина.

  — Ну что, товарищи, не пора ли нам казнить изменника социалистической родины? — раскатился по площади громовой вопрос. Характерный акцент не оставлял сомнений:

  — Сталин! — просипел я.

  — Казнить, казнить, казнить! — эхом откликнулась толпа.

  — Наши цели ясны, задачи определены, — легко согласился "вождь всех времен и народов". Картинно заложив руку за обшлаг шинели и чуть нагнувшись вперед, он доверительно добавил: — За работу, товарищи!*

  — Ура! Ура! Ура! — дружно оскалились головы широких народных масс.

  Вращение колеса подо мной наконец-то прекратилось, откуда-то сбоку вылез здоровенный детина в нелепом черном колпаке на голове и с огромной ржавой секирой в руках.

  — Ну что, сердешный, — пробасил он, — готовься, будет больно.

  И тут же, не примериваясь, почти без замаха, рубанул ногу где-то пониже колена. Хрясь! Хлестанул по нервам вал боли, во рту захрустели осколки сломанных о кляп зубов. Хрясь! Соленая кровь залила горло, а потом с криком вылетела алым фонтаном вверх изо рта. Хрясь! Исчезла рука, но грамотно привязанное к колесу тело не смогло извернуться от следующего удара. Хрясь! Сознание наконец-то покатилось в спасительную черноту небытия.

  Вдруг прямо перед моими глазами появилось смутно знакомое лицо, круглое, почти лысое и в пенсне.