Квадратное время (Анизотропное шоссе I)

  \

Данная камера находилась в одном коридоре с тюремной библиотекой.\

  \

Имеется в виду Д. И. Абрамович (1873-1955), филолог-славист, палеограф, источниковед. Чл.-корр. РАН с 1921. К моменту ареста в начале 1927 года — главный библиотекарь ГПБ (Ленинград).\

  Постепенно разглядел камеру, по форме большую, почти квадратную комнату, площадью квадратов в семьдесят. Потолок — сводчатый, поддерживаемый посередине двумя тонкими металлическими столбами, серый, так что глазу не за что зацепиться. Зато пол устроен куда интереснее, вернее, до него еще надо было добраться. На высоте сантиметров сорока вся камера была покрыта настилом, на котором в определенном порядке лежали спящие: у боковых стен — в два ряда, головами к стенам, ногами внутрь камеры; посередине — головами к центру. Между границами каждых двух рядов оставалось по узкому проходу. В тех местах, где спали люди большого роста, зазора не оставалось.

  Несколько человек приподнялись и с любопытством рассматривали меня.

  — В этом проходе, налево, под щитами, третье место свободно. Ложитесь, — прервал мои мысли человек в белье. — Не будут пускать, пожалуйста, настаивайте, место там есть.

  — Как под щитами? — в панике переспросил я.

  — Ну да, на полу, — совершенно спокойно подтвердил бывший бухгалтер. — Да вы не удивляйтесь, все новички так начинают. Месяца через два, если Бог даст, не переведут куда-нибудь, переберетесь на верхний ярус.

  Только тут до меня дошло, что под сплошной людской массой на нарах есть второй, не менее плотный слой людей. Делать нечего, аккуратно протиснулся между обращенными друг к другу ногами двух рядов и нагнулся к полу в указанном месте. Желание лезть в кучу спящих, ползком под доски, в вонючую темноту, резко пропало. Тем более за окнами постепенно светало, и я решил вернуться, докемарить на свободном пятачке у двери.

  — Что же вы, товарищ? — опять приподнялся староста. — Не положено так, охрана ругаться будет.

  — Не хочу беспокоить спящих, — попробовал оправдаться я.

  — Так бы и сказали, что страшно с непривычки, — хмыкнул мой первый камерный гид. — Приспособитесь, хотя...— он задумчиво поскреб пальцами лысину, — одежонка у вас, товарищ, справная, организм молодой. Есть местечко получше, но рядом с уборной, так что там открыто окно все время, неприятно пахнет и холодно. Зато не так тесно, пойдемте!

  Мы протиснулись вперед до самой стены. Действительно, в углу располагались две койки, занятые спящими, между ними просвет сантиметров в тридцать. На полу — вообще никого.

  — Берите тюфяк и ложитесь здесь, — староста с трудом подавил зевок. — Хорошее место, не кривитесь, еще благодарить будете. И ушел досыпать.

  С трудом и отвращением я пропихнул соломенный матрас и занял свое новое место жительства. От унитаза, к которому стояла вечная очередь, по полу тянул густой, отвратительный запах. Каждые несколько минут шумел слив воды. Меня вновь охватило чувство унизительной безнадежности. На прежнем месте можно с ума сойти от одиночества, и тут не лучше, никуда не деться от людей, ползучей липкой вони, грязи, и... Черт возьми, да тут все в клопах! Только чудом, а скорее благодаря пройденной школе одиночки я сдержался от крика.

  Заснуть все же не смог. Уже примерно через час в камере стало проявляться какое-то шевеление. Некоторые осторожно поднимались и приближались к умывальнику, становясь в очередь.

  — Подьем! Подьем! — понеслись из коридора слова команд.

  Поднялся и староста:

  — Товарищи, пожалуйста, поднимайтесь, закуривайте!

  Все зашумело и зашевелилось: послышались разговоры, смех, легкая перебранка. Мало с меня было миазмов туалета, теперь по воздуху поплыли сизые клубы удушливого махорочного дыма. Верхние щиты снимались, их вместе с тюфяками быстро и ловко вытаскивали куда-то в коридор, за решетку. Из-под них поднимались спящие на полу. В один момент в камере образовалась такая непроходимая толкучка, что непонятно было, как все эти люди умещались ночью. Шутка ли, более чем по заключенному на квадратный метр!

  — Проще сдохнуть! — я не удержался от громкого стона.

  — Привыкнешь. Все привыкают. — Равнодушно ответил мне кто-то из сокамерников. — Такая уж скотина человек.

  Слова оказались правдой. Первое время я сходил с ума от грязи и тесноты, которая не давала ни есть, ни спать, и вообще, не оставляла мне ни минуты покоя. К концу дня — чувствовал себя смертельно усталым, разбитым и мечтал о той минуте, когда, наконец, все утихнет, и можно будет отрубиться от реальности в коротком забытьи. А ночью, не имея возможности заснуть от духоты, вони, шума уборной, храпа, стонов и сонных криков соседей, с тоской ждал утра, когда, наконец, можно подняться. Но уже через неделю, к собственному же немалому удивлению, я вполне освоился с совершенно невероятными, в сравнении с прежними временами, условиями.

  Тяжелее всего оказалось привыкнуть к вездесущим вшам и клопам. Хорошо хоть им почему-то не слишком нравилась моя полная синтетики одежда. Тем не менее, пришлось в полной мере освоить искусство выворачивания белья. Так тут называют смену лицевой и изнаночной стороны трусов по мере появления гнид в складках — с последующим тщательным вылавливанием и раздавливанием между ногтей паразитов, перебегающих поближе к теплому телу.

  Спустя же месяц я научился находить некоторые плюсы в ситуации. Во-первых, сумел сильно поднять свой авторитет, благодаря предложению "псевдоэлектронной" очереди в туалет.* Вместо того чтобы каждый день выстраиваться в колонну по одному перед одним унитазом, на стену пристроили самодельную досочку с тридцатью деревянными номерками, вешающимися на маленькие колышки. Около уборной прикрепили циферблат со стрелкой и тридцатью нумерованными делениями. Соответственно, желающие разбирали номерки, а после использования — цепляли обратно, заодно передвигая стрелку на следующее деление. Простая мера основательно уменьшила пустую толкотню.

  Во-вторых, мне удалось поправить вопрос с питанием, своим и сокамерников. Надо сказать, тюремное меню удивляло меня еще со времен одиночки. Первое же дежурство по тюремной кухне ("обычных" заключенных тут широко привлекают к работам по уборке и благоустройству) открыло страшную поварскую тайну: что каша, что суп варятся паром, в специальных котлах под высоким давлением. То есть, при в общем-то достаточном количестве и калорийности, они начисто лишены витаминов. Сначала я отнес подобную глупость на слабость советской экономики и лень персонала, однако... По странному совпадению оказалось, что из списков допустимых к передачам продуктов аккуратно вычеркнуты свежие овощи, яблоки, лимоны, ягоды, молочные продукты, — буквально все, что может поставить заслон на пути цинги и фурункулеза.

  Уж не знаю, умышленно администрация ослабляет заключенных в надежде, что болезненная слабость и апатия быстро сломают волю к сопротивлению, или налицо убийственная безграмотность. В любом случае, терять здоровье я не собирался. Поэтому в ход пошли старые добрые проростки пшеницы, ржи, гречи, овса и прочих злаков. Чего уж проще, ведь в зерне особого недостатка не было, воды и жестянок тоже хватало. А результат оказался на загляденье, не прошло и пары недель, а камеру стало не узнать! С лиц ушел нездоровый землистый цвет, заметно сократилось количество пустых и глупых ссор "ни из-за чего", все чаще слышался смех.

  А еще неделю спустя мне наконец-то повезло переехать с пола "наверх" и полностью влиться в пестрый, но потрясающе интересный коллектив "библиотечной" камеры. Каких только людей тут не было: полдюжины профессоров, преподаватели вузов; инженеры — химики, электрики, геологи, механики, путейцы; ученые, многие с мировым именем, архитекторы, историки, археологи, музееведы, музыканты; офицеры, армейские и флотские; наконец, много людей духовного звания. По вечерам устраивались лекции по темам типа: "Промысловые рыбы северных морей", "Производство стекла", "Что такое благодать Святого Духа", "Нержавеющие стали", "Современный взгляд на строение материи", "Анализ трагедии Гёте "Фауст", "Восстание 14 декабря со стратегической точки зрения", "На каком языке разговаривали Адам и Ева в Раю", "Родословная Козьмы Пруткова". Причем лекции читали лучшие в мире специалисты своего дела!

  Излишне говорить, что мои знания на таком фоне выглядели, мягко говоря, неказисто. Пришлось заняться фантастикой в самом прямом виде. А именно, как дошла очередь, часа три подряд рассказывать о компьютерах 21-го века, полупроводниках, интернете и прочих чудесах.

  По части следствия, казалось, про меня просто забыли. По крайней мере, мой первый допрос оказался и последним. Поначалу я переживал, казалось, чего уж проще, одна-единственная очная ставка с другими скаутами, и все, вопрос моей невиновности полностью решен! Исчезнет опасный для социализма Обухов, появится несчастный молодой человек, потерявший память от удара по голове при аресте, которого, вроде как, нет ни малейших оснований держать в тюрьме, а совсем наоборот, необходимо срочно отправить в больницу на лечение. А уж там-то у меня наверняка подвернется возможность продемонстрировать свою безопасность для окружающих, выбраться на волю и получить, наконец, обратно в свои руки неосмотрительно схороненный смартфон. После чего честно исполнить долг перед "народом и партией", то есть обратиться в соответствующие инстанции с нормальными доказательствами из будущего.

  Однако полдюжины писем-просьб к следователю остались без всякого ответа! Как и несколько жалоб в вышестоящие инстанции. Несмотря на это, я не особенно волновался, происходящее по прежнему напоминало навороченный квест, и в глубине души я пребывал в полной уверенности, что в липовом насквозь деле "скаута Обухова" рано или поздно следствие или суд разберутся, а меня выпустят. Все же 27-ой год совсем не 37-й, я твердо помнил из учебников, что в это время никаких особых репрессий не происходило. Наоборот, на воле разгар НЭПа, в многочисленных кабаках и ресторанах вполне свободно жируют с ананасами и рябчиками самые настоящие буржуи, живут и работают многочисленные специалисты, открыты представительства иностранных компаний, зарубежные журналисты, как говорят, совершенно свободно ездят по стране.

  Особенно меня успокаивал тот факт, что никто не выбивал из меня самого главного, королевского доказательства, которое постоянно фигурировало в книгах и учебниках про громкие процессы конца 30-х годов, а именно — "собственноручно написанного и подписанного признания вины". Если уж знаменитых большевиков мордовали ради этой малости смертным боем, до кровавых клякс на страницах протоколов, то меня-то точно не пощадят... Если, разумеется, кому-то на самом деле нужно сделать из меня Обухова. А раз нет, то придется просто ждать, пока чертовски неповоротливая чекистская бюрократия не обнаружит полного отсутствия улик и любых иных доказательств, да не выпихнет меня обратно на промерзшие улицы Петербурга.

  Тем более, у меня нашлось, чем занять свободное время: учебой. И ведь было чему! Редкий из моих соседей-заключенных не говорил свободно на двух, трех, а то и более языках. Мой же институтский английский, который я ранее полагал очень неплохим, на поверку оказался до неприличия ужасен.

  За повышение образовательного уровня "изобретательного вьюноши со странными фантазиями о будущем в голове" с великим рвением взялся чудесный человек, профессор филологии Кривач-Неманец. Седой как лунь, но сохранивший блестящий разум чех лет семидесяти пяти. До тюрьмы он служил переводчиком в комиссариате иностранных дел, поэтому обвинялся в шпионаже в пользу международной буржуазии, всей сразу, надо полагать. По части языков он был экстраординарный специалист: бегло говорил на нескольких десятках, включая китайский, японский, турецкий и, естественно, всех существующих европейских. Мне стоило большого труда убедить эдакого полиглота, что кроме шлифовки наречия Шекспира, мой бедный мозг сможет вместить в себя максимум немецкий и французский. Он-то по доброте душевной готовился преподавать вдобавок к ним греческий и латынь, чтоб вышло "не хуже чем в старой доброй гимназии".**

  Все равно, мало не показалось: профессор подговорил сокамерников, и более со мной на родном языке никто не разговаривал. Книг на русском читать не давали, разве что газеты, глаза бы мои их не видели. Какая там вялость? Какое безразличие? Мелкая тюремная суета, очередь к шкафу с посудой, к котлу с кашей, все ненужное, глупое и досадное — шло за отдых. Вечерние лекции и минимальная физкультура — воспринимались как настоящий праздник. Зато прогресс в обучении не сравнить со школьным: более-менее общаться с сокамерниками по-иностранному я начал уже к лету, а к зиме мог похвастаться свободным английским, очень недурным французским и сносным немецким.

  \*В воспоминаниях В. В. Чернавина упоминается, что подобное приспособление было "внедрено" заключенными Шпалерки на его глазах, то есть в начале 30-х годов.\

  \**С начала 19-го века древние языки активно вытеснялись из гимназий, по состоянию на 1917 год греческий — преподавался только в одной на всю Российскую Империю. С латинским дело обстояло лучше, но не на много.\

  Ближе к новому 1928 году я всерьез начал подумывать прихватить чуток испанского, но... Перемены в советских тюрьмах, как правило, внезапны и пессимистичны. Хотя надо признать, в годовщину моего провала в прошлое вечер начинался вполне весело и беззаботно. Для начала случилась неожиданно бурная перепалка на "языке любви" между паном Феликсом, обычно чрезвычайно учтивым и опрятным польским ксендзом, умудрявшимся поддерживать в достойном состоянии свою обносившуюся сутану, и отцом Михаилом, примерно столь же скромным и аккуратным православным священником. Кто бы мог подумать, что они разругаются чуть не до пошлой драки? И все из-за предков, как оказалось, бившихся смертным боем во времена польского восстания! Весело разнимали, а потом увещевали всей камерой.

  Затем мы провожали на волю Штерна, австрийского подданного. Еще в 1923 году он и двое товарищей заключили с одним из петербургских заводов годовой договор в качестве специалистов по лакировке кожи. Хоть условия в СССР им не понравились сразу, все ж обязательства они исполнили честно и сполна. Но продлить договорные отношения отказались, и... всех троих посадили на Шпалерку, сказав, что выпустят, когда они подпишут новый контракт. Сдаваться строптивые иностранно-подданные не хотели, извернулись и поставили в курс австрийского консула. Он вступился, но только за двоих, а третьего, еврея по национальности, оставил выпутываться самого. Так Штерн оказался забытым в камере на целых три года! И вот теперь сокамерники, из тех куркулей, кто получали из дома передачи, собирали "иностранцу" хоть какую-то одежду взамен его старой, давно истлевшей.